Неточные совпадения
Золотой позумент в два ряда был наложен на переднее полотнище сарафана от
самого верху
до подола; между позументами красиво блестели большие аметистовые пуговицы.
Верочка нехотя вышла из комнаты. Ей
до смерти хотелось послушать, что будет рассказывать Хиония Алексеевна. Ведь она всегда привозит с собой целую кучу рассказов и новостей, а тут еще
сама сказала, что ей «очень и очень нужно видеть Марью Степановну». «Этакая мамаша!» — думала девушка, надувая и без того пухлые губки.
Последняя фраза целиком долетела
до маленьких розовых ушей Верочки, когда она подходила к угловой комнате с полной тарелкой вишневого варенья. Фамилия Привалова заставила ее даже вздрогнуть… Неужели это тот
самый Сережа Привалов, который учился в гимназии вместе с Костей и когда-то жил у них? Один раз она еще укусила его за ухо, когда они играли в жгуты… Сердце Верочки по неизвестной причине забило тревогу, и в голове молнией мелькнула мысль: «Жених… жених для Нади!»
— Да начать хоть с Хины, папа. Ну, скажи, пожалуйста, какое ей дело
до меня? А между тем она является с своими двусмысленными улыбками к нам в дом, шепчет мне глупости, выворачивает глаза то на меня, то на Привалова. И положение Привалова было
самое глупое, и мое тоже не лучше.
Наследство Привалова в эти несколько дней выросло
до ста миллионов, и, кроме того, ходили
самые упорные слухи о каких-то зарытых сокровищах, которые остались после старика Гуляева.
— Конечно, только пока… — подтверждала Хиония Алексеевна. — Ведь не будет же в
самом деле Привалов жить в моей лачуге… Вы знаете, Марья Степановна, как я предана вам, и если хлопочу, то не для своей пользы, а для Nadine. Это такая девушка, такая… Вы не знаете ей цены, Марья Степановна! Да… Притом, знаете, за Приваловым все будут ухаживать, будут его ловить… Возьмите Зосю Ляховскую, Анну Павловну, Лизу Веревкину — ведь все невесты!.. Конечно, всем им далеко
до Nadine, но ведь чем враг не шутит.
Легонько пошатываясь и улыбаясь рассеянной улыбкой захмелевшего человека, Бахарев вышел из комнаты.
До ушей Привалова донеслись только последние слова его разговора с
самим собой: «А Привалова я полюбил… Ей-богу, полюбил! У него в лице есть такое… Ах, черт побери!..» Привалов и Веревкин остались одни. Привалов задумчиво курил сигару, Веревкин отпивал из стакана портер большими аппетитными глотками.
Половодов, припоминая смешного дядюшку, громко хохотал и вслух разговаривал
сам с собой. Такая беседа один на один и особенно странный смех донеслись даже
до гостиной, через которую проходила Антонида Ивановна в белом пеньюаре из тонкого батиста.
Ляховский
до того неистовствовал на этот раз, что с ним пришлось отваживаться. Дядюшка держал себя невозмутимо и даже превзошел
самого Альфонса Богданыча. Он ни разу не повысил тона и не замолчал, как это делал в критические минуты Альфонс Богданыч.
— Оставь ты ее, ради Христа, — вступилась Марья Степановна за свою любимицу, которая
до ушей вспыхнула
самым ярким румянцем.
После этой сцены Привалов заходил в кабинет к Василию Назарычу, где опять все время разговор шел об опеке. Но, несмотря на взаимные усилия обоих разговаривавших, они не могли попасть в прежний хороший и доверчивый тон, как это было
до размолвки. Когда Привалов рассказал все, что
сам узнал из бумаг, взятых у Ляховского, старик недоверчиво покачал головой и задумчиво проговорил...
Поэтому после вспышки со стороны Василия Назарыча Данила Семеныч увлекался на половину «
самой», где его поили чаем, ублажали, и Марья Степановна снисходила даже
до того, что из собственных рук подносила ему серебряную чарку анисовки.
— Цветет-то она цветет, да кабы не отцвела скоро, — с подавленным вздохом проговорила старуха, —
сам знаешь, девичья краса
до поры
до время, а Надя уж в годах, за двадцать перевалило. Мудрят с отцом-то, а вот счастья господь и не посылает… Долго ли
до греха — гляди, и завянет в девках. А Сережа-то прост, ох как прост, Данилушка. И в кого уродился, подумаешь… Я так полагаю, што он в мать, в Варвару Павловну пошел.
Прежде всего выступила на сцену история составления уставной грамоты, [Уставная грамота — акт, определяющий отношения между помещиком и крестьянами
до совершения выкупной сделки; составлялся, по «Положению» 1861 года об отмене крепостного права,
самим помещиком и утверждался мировым посредником, избранным из среды дворян.] что относилось еще ко времени опекунства Сашки Холостова.
В результате получалось население в сорок тысяч, совершенно обезземеленное,
самое существование которого во всем зависит от рокового «впредь
до усмотрения».
Все эти хлопоты, которые переживались всеми в старом приваловском доме, как-то не касались только
самого хозяина, Игнатия Львовича. Ему было не
до того. Пролетка Веревкина чуть не каждый день останавливалась пред подъездом,
сам Nicolas грузно высаживал свою «натуру» из экипажа и, поднявшись с трудом во второй этаж, медведем вваливался в кабинет Игнатия Львовича.
Ляховский расходился
до того, что даже велел подавать завтрак к себе в кабинет, что уж совсем не было в его привычках. Необыкновенная любезность хозяина тронула Бахарева, хотя вообще он считал Ляховского
самым скрытным и фальшивым человеком; ему понравилась даже та форма, в которой Ляховский между слов успел высказать, что ему все известно о положении дел Бахарева.
Доктор был глубоко убежден, что Зося совсем не любила Лоскутова и даже не могла его полюбить, а только
сама уверила себя в своей любви и шаг за шагом довела себя
до рокового объяснения.
Пока Половодов шел
до спальни, Антонида Ивановна успела уничтожить все следы присутствия постороннего человека в комнате и сделала вид, что спит. Привалов очутился в
самом скверном положении, какое только можно себе представить. Он попал на какое-то кресло и сидел на нем, затаив дыхание; кровь прилила в голову, и колени дрожали от волнения. Он слышал, как Половодов нетвердой походкой вошел в спальню, поставил свечу на ночной столик и, не желая тревожить спавшей жены, осторожно начал раздеваться.
Доктор только пожал плечами, потому что, в
самом деле, какой философ разрешит все тайны дамских симпатий и антипатий? Объяснять Зосе, что Заплатина преследует Зосю за ее богатство и красоту, доктор не решался, предоставляя Зосе своим умом доходить
до корня вещей.
Хина в
самых живых красках очертила собравшуюся на воды публику и заставила хохотать свою юную собеседницу
до слез; затем последовал ряд портретов общих знакомых в Узле, причем Бахаревым и Веревкиным досталось прежде всего. А когда Заплатина перешла к изображению «гордеца» Половодова, Зося принялась хохотать, как сумасшедшая, и кончила тем, что могла только махать руками.
Я говорил с вашим новым управляющим и
сам просматривал конторские отчеты и сметы: все дела запущены
до безобразия, и в случае ликвидации дай бог свести концы с концами.
Ему не перенести такого позора, и если он не умрет
до суда, то умрет во время
самого суда.
Старостиха Анисья тончайшим голосом завела песню, ее подхватили десятки голосов, и она полилась нестройной, колыхавшейся волной, вырвалась на улицу и донеслась вплоть
до деревни, где оставались только
самые древние старушки, которые охали и крестились, прислушиваясь, как мир гуляет.
Вышла
самая тяжелая и неприятная сцена. Привалову было совестно пред стариком, что он
до сих пор не был еще у него с визитом, хотя после своего последнего разговора с Марьей Степановной он мог его и не делать.
— Я рассказал вам все, что
сам знаю, — закончил Привалов. — Веревкин, по всей вероятности, послал мне подробное письмо о всем случившемся, но я
до сих пор ничего не получал от него. Вероятно, письмо потерялось…
Подъезжая еще к Ирбиту, Привалов уже чувствовал, что ярмарка висит в
самом воздухе. Дорога была избита
до того, что экипаж нырял из ухаба в ухаб, точно в сильнейшую морскую качку. Нервные люди получали от такой езды морскую болезнь. Глядя на бесконечные вереницы встречных и попутных обозов, на широкие купеческие фуры, на эту точно нарочно изрытую дорогу, можно было подумать, что здесь только что прошла какая-то многотысячная армия с бесконечным обозом.
— Вы простите меня за то, что я слишком много говорю о
самом себе, — говорил Привалов останавливаясь. — Никому и ничего я не говорил
до сих пор и не скажу больше… Мне случалось встречать много очень маленьких людей, которые вечно ко всем пристают со своим «я», — это очень скучная и глупая история. Но вы выслушайте меня
до конца; мне слишком тяжело, больше чем тяжело.
Таким образом Веревкин проник
до гостиной Марьи Степановны, где частенько составлялись
самые веселые преферансы, доставлявшие старушкам большое удовольствие. Он являлся как-то случайно и всегда умел уезжать вовремя. Когда Веревкина не было дня три, старушки начинали скучать и даже ссорились за картами.
Зал узловского окружного суда был битком набит
самой избранной публикой, всегда жадной
до интересных процессов на пикантной подкладке.
— Я думал об этом, Надежда Васильевна, и могу вам сказать только то, что Зося не имеет никакого права что-нибудь говорить про вас, — ответил доктор. — Вы, вероятно, заметили уже, в каком положении семейные дела Зоси… Я с своей стороны только могу удивляться, что она еще
до сих пор продолжает оставаться в Узле.
Самое лучшее для нее — это уехать отсюда.
Не прошло недели деревенского житья, как Надежда Васильевна почувствовала уже, что времени у нее не хватает для
самой неотступной работы, не говоря уже о том, что было бы желательно сделать. Приходилось, как говорится, разрываться на части, чтобы везде поспеть: проведать опасную родильницу, помочь нескольким больным бабам, присмотреть за выброшенными на улицу ребятишками… А там уже
до десятка белоголовых мальчуганов и девчонок исправно являлись к Надежде Васильевне каждое утро, чтобы «происходить грамоту».
— У меня есть
до вас большая просьба. Я уеду надолго, может быть, на год. Если бы вы согласились помогать Илье Гаврилычу в нашем деле, я был бы совершенно спокоен за все. Мне необходимо такое доверенное лицо, на которое я мог бы положиться как на
самого себя.
Неточные совпадения
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была
сама // От Ричардсона без ума.
Расстроено оно было скотскими падежами, плутами приказчиками, неурожаями, повальными болезнями, истребившими лучших работников, и, наконец, бестолковьем
самого помещика, убиравшего себе в Москве дом в последнем вкусе и убившего на эту уборку все состояние свое
до последней копейки, так что уж не на что было есть.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню,
до такой степени необыкновенную, что
сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными
до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его
самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню.
Председатель отвечал, что это вздор, и потом вдруг побледнел
сам, задав себе вопрос, а что, если души, купленные Чичиковым, в
самом деле мертвые? а он допустил совершить на них крепость да еще
сам сыграл роль поверенного Плюшкина, и дойдет это
до сведения генерал-губернатора, что тогда?