«Приваловские миллионы» (Мамин-Сибиряк Д. Н., 1883) по всей классике
— Вы, вероятно, испугались перспективы провести со мной скучных полчаса? Теперь вы искупите свою вину и неделикатность тем, что проскучаете со мной целый час… Да, да, Александр просил сейчас же известить его, как вы приедете, — он теперь в своем банке, — а я нарочно пошлю за ним через час. Что, испугались?
— А оно точно… — ухмылялся Лепешкин, жмуря глаза, — всю обедню бы извели… Уж вы, Софья Игнатьевна, извините меня, старика; тятенька ваш, обнаковенно, умственный человек, а компанию вести не могут.
Половодов вернулся домой в десять часов вечера, и, когда раздевался в передней, Семен подал ему полученную без него телеграмму. Пробежав несколько строк, Половодов глухо застонал и бросился в ближайшее кресло: полученное известие поразило его, как удар грома и он несколько минут сидел в своем кресле с закрытыми глазами, как ошеломленная птица. Телеграмма была от Оскара Филипыча, который извещал, что их дело выиграно и что Веревкин остался с носом.
Мастерили ветрячки, прилаживали их к забору – любопытно было смотреть, как крутятся наши самоделки; пускали змеев – мать всё журила меня за то, что много ниток извожу.
Мы с ними снова пошли на электростанцию, и я держал фонарь, а они снова шарили во всех углах и здорово извозили в саже, дёгте и копоти свои белые рубашки.
Мастерили ветрячки, прилаживали их к забору – любопытно было смотреть, как крутятся наши самоделки; пускали змеев – мать всё журила меня за то, что много ниток извожу.
Иной раз сам себя извожу пытаниями: ты кто еси, отче?
Мы с ними снова пошли на электростанцию, и я держал фонарь, а они снова шарили во всех углах и здорово извозили в саже, дёгте и копоти свои белые рубашки.