— Опять ты сиротой останешься, Домна Степановна, — проговорил он ласково, жалея жену. — Сколь времени, а поживу у Гарусова, пока игумен утишится… Не то горько мне, што в ссылку еду и тебя одну опять оставлю, а то горько, што
на заводах все двоеданы [Двоеданами называли при Петре I раскольников, потому что они были обложены двойной податью. (Прим. Д. Н. Мамина-Сибиряка.)] живут. Да и сам Гарусов двоеданит и ихнюю руку держит… Тошно и подумать-то, Домна Степановна.
Неточные совпадения
— Ну, это ваше дело, а я не судья монастырские дела разбирать. Без того мне хлопот с вашим монастырем повыше усов… А я тебе вот что скажу, Арефа: отдохнешь денек-другой
на подворье, да подобру-поздорову и отправляйся
на Баламутские
заводы… Прямо к Гарусову приедешь и скажешь, што я тебя прислал, а я с ним сошлюсь при случае…
Лошадь Арефа отправил к попу Мирону с Охоней, да заказал сказать, что она приехала одна, а он остался в Усторожье. Не ровен час, развяжет поп Мирон язык не ко времени. Оставшись с женой, Арефа рассказал, как освободила его Охоня, как призывал его к себе воевода Полуект Степаныч и как велел, нимало не медля, уезжать
на Баламутские
заводы к Гарусову.
Так целый день и просидел Арефа в своей избушке, поглядывая
на улицу из-за косяка. Очень уж тошно было, что не мог он сходить в монастырь помолиться. Как раз
на игумена наткнешься, так опять сцапает и своим судом рассудит. К вечеру Арефа собрался в путь. Дьячиха приготовила ему котомку, сел он
на собственную чалую кобылу и, когда стемнело, выехал огородами
на заводскую дорогу. До Баламутских
заводов считали полтораста верст, и все время надо было ехать берегом Яровой.
Баламутский
завод был построен Гарусовым
на монастырской вотчине,
на том самом месте, где когда-то стояла раструсная монастырская мельница.
Не доезжая верст десяти до
завода, Арефа догнал вершника
на мохноногом и горбоносом киргизе. Вершник одет был совсем по-мужицки: в зипуне, в сибирских котах и в высокой шляпе, только сидел
на седле не по-мужицки.
Показался засевший в горах Баламутский
завод. Строение было почти все новое. Издали блеснул заводский пруд, а под ним чернела фабрика. Кругом
завода шла свежая порубь: много свел Гарусов настоящего кондового леса
на свою постройку. У Арефы даже сердце сжалось при виде этой незнакомой для степного глаза картины. Эх, невеселое место: горы, лес, дым, и сама Яровая бурлит здесь по-сердитому, точно никак не может вырваться из стеснивших ее гор.
— Молодец Гарусов! — похвалил вершник, любуясь
заводом. — Вон какое обзаведенье поставил: любо-дорого… Раньше-то пустое место было, а теперь работа кипит… Эвон, за горой-то, влево, медный рудник у Гарусова, а
на горе железная руда. Сподобишься и ты поробить
на Гарусова.
Вот Баламутские
заводы открыты
на все четыре стороны, и не
на что было надеяться, а поднимутся свои же работники и приколют.
Опять Арефа очутился в узилище, — это было четвертое по счету. Томился он в затворе монастырском у игумена Моисея, потом сидел в Усторожье у воеводы Полуекта Степаныча, потом
на Баламутском
заводе, а теперь попал в рудниковую тюрьму. И все напрасно… Любя господь наказует, и нужно любя терпеть. Очень уж больно дорогой двоеданы проклятые колотили: места живого не оставили. Прилег Арефа
на соломку, сотворил молитву и восплакал. Лежит, молится и плачет.
Два дня таким образом промучился Арефа, а
на третий день не вытерпел и заявил приставу, что желает учинить разборку своего дела в судной избе
на Баламутском
заводе.
Арефа уже совсем решился
на бегство, но ему помешал случай: с Баламутского
завода бежало несколько рабочих, их переловили и привели наказывать
на рудник.
Только
на другой день добрался до
завода.
Темною ночью пробрался он в Баламутский
завод, а там стоит дым коромыслом. Все
на ногах, все бегают, а сам Гарусов скрылся неизвестно куда. Сначала Арефа перепугался, а потом сообразил, что ему под шумок всего лучше выкрасть свою кобылу.
На него никто не обращал внимания: всякому было до себя.
Арефа отлично воспользовался общею суматохою и прокрался
на господскую конюшню, где и разыскал среди других лошадей свою кобылу. Она тоже узнала его и даже вильнула хвостом. Никто не видел, как Арефа выехал с господского двора, как он проехал по
заводу и направился по дороге в Усторожье. Но тут шли главные работы, и его остановили.
Отъехав верст двадцать, Арефа свернул в лесок покормить свою кобылу. «Ведь вот тварь, а чувствует, что домой идет, и башкой вертит». Прилег Арефа
на травку, а кобыла около него ходит да травку пощипывает. «Хорошо бы огонек разложить, да страшно: как раз кто-нибудь наедет
на дым, и повернут раба божия обратно в Баламутский
завод. Нет, уж достаточно натерпелся за свою простоту».
А ведь все там осталось,
на Баламутском
заводе да
на руднике.
Воровские люди уже завладели Баламутским
заводом, контору сожгли вместе со всеми бумагами, господский дом разграбили, а
на фабрике стали лить чугунные ядра да пушки.
В большой тревоге встретила монастырская братия рождество, потому что
на праздниках ждали наступления шайки Белоуса, о которой имели точные сведения через переметчиков. Атаман готовился к походу и только поджидал пушек с Баламутского
завода.
Неточные совпадения
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, //
Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный, а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил
на что-нибудь.
— Да
на что мне жеребец?
завода я не держу.
Въезд в какой бы ни было город, хоть даже в столицу, всегда как-то бледен; сначала все серо и однообразно: тянутся бесконечные
заводы да фабрики, закопченные дымом, а потом уже выглянут углы шестиэтажных домов, магазины, вывески, громадные перспективы улиц, все в колокольнях, колоннах, статуях, башнях, с городским блеском, шумом и громом и всем, что
на диво произвела рука и мысль человека.
О чем бы разговор ни был, он всегда умел поддержать его: шла ли речь о лошадином
заводе, он говорил и о лошадином
заводе; говорили ли о хороших собаках, и здесь он сообщал очень дельные замечания; трактовали ли касательно следствия, произведенного казенною палатою, — он показал, что ему небезызвестны и судейские проделки; было ли рассуждение о бильярдной игре — и в бильярдной игре не давал он промаха; говорили ли о добродетели, и о добродетели рассуждал он очень хорошо, даже со слезами
на глазах; об выделке горячего вина, и в горячем вине знал он прок; о таможенных надсмотрщиках и чиновниках, и о них он судил так, как будто бы сам был и чиновником и надсмотрщиком.
Видится же она с ним по праздникам у острожных ворот или в кордегардии, [Кордегардия — караульное помещение.] куда его вызывают к ней
на несколько минут; по будням же
на работах, куда она заходит к нему, или в мастерских, или
на кирпичных
заводах, или в сараях
на берегу Иртыша.