— Слышь, как резанул опять Кильмяк?.. Батюшки-светы, преподобный Прокопий! — молился вслух Арефа, прислушиваясь к заплечной работе. — Што же это будет такое? Душеньку вынули…
— Двум смертям не бывать, одной — не миновать, — храбрился Арефа. — Не боюсь я твоего Гарусова, хоша он на мелкие части меня режь… В орде бывал и из полону цел ушел, а от Гарусова и подавно.
— Меня бы только до монастыря господь донес, — мечтал Арефа. — А там укроюсь где ни на есть… Да што тут говорить: прямо к игумну Моисею приду… Весь тут и кругом виноват. Хоть на части режь, только дома… Игумен-то с Гарусовым на перекосых и меня не выдаст. Шелепов отведать придется, это уж верно, — ну, да бог с ним.
А потом, дело очень простое. Немец ушел в театр. Немка сказала, что она не так здорова, легла, закуталась в одеяло, раз, два!.. резанула себя ножом и, ни пикнувши, без единого стона, без машинальной даже слабости заснула навеки…
Только что ударили в колокол о выносе тела ее, Наталью Никоновну как ножом по сердцу резануло, забегала она по гридням своим и занесла такую гиль, что Господи упаси всякого было слушать ее.
Видимо, отсутствие сигарет, которые, как правило, покупал её муж, больно резануло её, и новое чувство, что вот теперь некому позаботиться о доме, вызвало приступ боли.
Видимо, отсутствие сигарет, которые, как правило, покупал её муж, больно резануло её, и новое чувство, что вот теперь некому позаботиться о доме, вызвало приступ боли.
По глазам резанул свет, и дверь стала с гулом вываливаться наружу.
Попыталась открыть глаза, но яркий свет резанул по ним так, что я зажмурилась до слёз. Да что со мной?!