Неточные совпадения
Он издали узнал высокую сгорбленную фигуру Зыкова, который
ходил около разведенного огонька. Старик был без шапки,
в одном полушубке, запачканном желтой приисковой глиной. Окладистая седая борода покрывала всю грудь. Завидев подходившего Кишкина, старик сморщил свой громадный лоб. Над огнем
в железном котелке у него варился картофель. Крохотная закопченная дымом дверь землянки была приотворена, чтобы проветрить эту кротовую нору.
— Не ты, так другие пойдут… Я тебе же добра желал, Родион Потапыч. А что касается Балчуговских промыслов, так они о нас с тобой плакать не будут… Ты вот говоришь, что я ничего не понимаю, а я, может, побольше твоего-то смыслю
в этом деле. Балчуговская-то дача рядом
прошла с Кедровской — ну, назаявляют приисков на самой грани да и будут скупать ваше балчуговское золото, а запишут
в свои книги. Тут не разбери-бери… Вот это какое дело!
— Мне штейгеров нужно, главное, а потом — кто
в сторожах
ходил.
Нагорные особенно гордились этой церковью, так как на Низах своей не было и швали должны были
ходить молиться
в Нагорную.
Вот уже
прошло целых двадцать лет, а Родион Потапыч еще ни разу не вспомнил про нее, да и никто
в доме не смел при нем слова пикнуть про Татьяну.
Дорога
в Тайболу
проходила Низами, так что Яше пришлось ехать мимо избушки Мыльникова, стоявшей на тракту, как называли дорогу
в город. Было еще раннее утро, но Мыльников стоял за воротами и смотрел, как ехал Яша. Это был среднего роста мужик с растрепанными волосами, клочковатой рыжей бороденкой и какими-то «ядовитыми» глазами. Яша не любил встречаться с зятем, который обыкновенно поднимал его на смех, но теперь неловко было проехать мимо.
— А Прокопий когда успел
в баню
сходить?
Выгнав из избы дорогого зятя, старик долго
ходил из угла
в угол, а потом велел позвать Якова. Тот сидел
в задней избе рядом с Наташей, которая держала отца за руку.
— А уж что Бог даст… Получше нас с тобой, может, с сумой
в другой раз
ходят. А что касаемо выдела, так уж как волостные старички рассудят, так тому и быть.
— Что, разве чай будем пить, дедушка? — весело проговорил он. — Что мы будем
в передней-то стоять…
Проходи.
С «пьяного двора» они вместе
прошли на толчею. Карачунский велел при себе сейчас же произвести протолчку заинтересовавшей его кучки кварца. Родион Потапыч все время хмурился и молчал. Кварц был доставлен
в ручном вагончике и засыпан
в толчею. Карачунский присел на верстак и, закурив папиросу, прислушивался к громыхавшим пестам. На других золотых промыслах на Урале везде дробили кварц бегунами, а толчея оставалась только
в Балчуговском заводе — Карачунский почему-то не хотел ставить бегунов.
Пока
в воскресенье Родион Потапыч
ходил на золотопромывальную фабрику, дома придумали средство спасения, о котором раньше никому как-то не пришло
в голову.
— Сказывают, Никитушку недавно
в городу видели, — говорит старуха. —
Ходит по купцам и милостыньку просит… Ох-хо-хо!.. А прежде-то какая ему честь была: «Никита Степаныч, отец родной… благодетель…» А он-то бахвалится.
Всякую промысловую работу Родион Потапыч
прошел собственным горбом и «видел на два аршина
в землю», как говорили про него рабочие.
Если бы не пьянство, Лучок давно «
ходил бы
в штегерях», а может быть, и главным штейгером.
Балчуговский завод походил на военный лагерь, где вставали и ложились по барабану, обедали и шабашили по барабану и даже
в церковь
ходили по барабану.
На промыслах Родион Потапыч
прошел всю работу начиная с простого откатчика, отвозившего на тачке пустую землю
в отвалы.
Тогда, между прочим, спасся только чудом Кишкин, замешанный
в этом деле: какой-нибудь один час — и он улетел бы
в Восточную Сибирь, да еще
прошел бы насквозь всю «зеленую улицу».
Явилась даже спекуляция на Мутяшку: некоторые рабочие
ходили по кабакам, на базаре и везде, где сбивался народ, и
в самой таинственной форме предлагали озолотить «за красную бумагу» [Красная бумага — десятирублевый кредитный билет.].
Его отец, пригнанный
в один из рекрутских наборов
в Балчуговский завод, не вынес золотой каторги и за какую-то провинность должен был
пройти «зеленую улицу»
в несколько тысяч шпицрутенов.
Ну, так
в допрежние времена, еще до Пугача, один мужик из Тайболы
ходил по Кедровской даче и разыскивал тумпасы.
И Бога не забывали, и
в свою православную церковь
ходили…
Вы
в колясках катаетесь, а Кишкин пешком
ходит.
— Вот тебе и пес… Такой уж уродился. Раньше-то я за вами
ходил, а теперь уж вы за мной походите. И походите, даже очень походите… А пока что думаю заявочку
в Кедровской даче сделать.
Река Малиновка была правым притоком Мутяшки, о ней тоже
ходили нехорошие слухи. Когда партия двинулась
в лес, произошло некоторое обстоятельство, невольно смутившее всех.
Каленая гора
в виду зеленой мохнатой шапкой стоит, а от нее
прошел лесистый увал до самой Меледы, где
в нее пала Мутяшка.
— Строгали и ходят-то так ровно на костылях, — смеялся Матюшка, лучший рабочий на Миляевом мысу. —
В богадельню им так
в самую бы пору!.. Туда же на золото польстились. Шилом им землю ковырять да стамеской…
Кожин, пошатываясь,
прошел к столу, сел на лавку и с удивлением посмотрел кругом, как человек, который хочет и не может проснуться. Марья заметила, как у него тряслись губы. Ей сделалось страшно, как матери. Или пьян Кожин, или не
в своем уме.
У Карачунского слово было законом, и Мыльников ушел бы ни с чем, но, когда Карачунский
проходил к себе
в кабинет, его остановила Феня.
—
В лесу починивать?.. Ну будет, не валяй дурака… А ты купи маленькие вески, есть такие,
в футляре. Нельзя же с безменом
ходить по промыслам. Как раз влопаешься. Вот все вы такие, мужланы: на комара с обухом. Три рубля на вески пожалел, а головы не жаль… Да смотри, моего золота не шевели: порошину тронешь — башка прочь.
Ходил Никитушка
в оборванном армяке и опорках, но всегда
в красной кумачовой рубахе, которая для него являлась чем-то вроде мундира.
В Карачунском проснулось смутное сознание своей несправедливости, и он с ужасом оглянулся назад, где чередой
проходили тени его прошлого.
Он раньше-то
в доводчиках на золотопромывальной фабрике
ходил, а теперь точно белены объелся.
Карачунский возвращался домой успокоенный и даже довольный. Оников рано торжествовал свою победу…
В таком настроении он вернулся к себе и
прошел прямо
в комнату Фени, сильно беспокоившейся за него.
В числе других
ходил и Матюшка, оставшийся без работы: золото
в Дернихе кончилось ровно через два дня, как сказал Карачунский.
Вот о чем задумывался он, проводя ночи на Рублихе. Тысячу раз мысль
проходила по одной и той же дороге, без конца повторяя те же подробности и производя гнетущее настроение. Если бы открыть на Рублихе хорошую жилу, то тогда можно было бы оправдать себя
в глазах компании и уйти из дела с честью: это было для него единственным спасением.
— Вот, Марьюшка, до чего дожил:
хожу по промыслам и свою Оксю разыскиваю. Должна же она своего родителя ублаготворить?.. Конечно, она
в законе и всякое прочее, а целый фунт золота у меня стащила…
— Ты вот куда метнул… Ну, это, брат, статья неподходящая. Мы своим горбом золото-то добываем… А за такие дела еще
в Сибирь
сошлют.
— А Ганька на что? Он грамотный и все разнесет по книгам… Мне уж надоело на Ястребова работать: он на моей шкуре выезжает. Будет, насосался… А Кишкин задарма отдает сейчас Сиротку, потому как она ему совсем не к рукам. Понял?.. Лучше всего
в аренду взять. Платить ему двухгривенный с золотника. На оборот денег добудем, и все как по маслу пойдет. Уж я вот как теперь все это дело знаю: наскрозь его
прошел. Вся Кедровская дача у меня как на ладонке…
Но, к удивлению Кишкина, Карачунский с шахты
прошел не к лошадям, стоявшим у ворот ограды, а
в противоположную сторону, прямо на него.
Карачунский
прошел мимо него
в двух шагах и даже взглянул на него, но таким пустым, ничего не видевшим взглядом, что у Кишкина даже захолонуло на душе.
— Упыхается… Главная причина, что здря все делает. Конечно, вашего брата, хищников, не за что похвалить, а суди на волка — суди и по волку. Все пить-есть хотят, а добыча-то невелика. Удивительное это дело, как я погляжу. Жалились раньше, что работ нет, делянками притесняют, ну, открылась Кедровская дача, — кажется, места невпроворот. Так? А все народ беднится, все
в лохмотьях
ходят…
— Не отдаст он тебе, жила собачья. Вот попомни мое слово… Как он меня срамил-то восетта, мамынька: «Ты, — грит, — с уздой-то за чужим золотом не
ходи…» Ведь это что же такое? Ястребов вон сидит
в остроге, так и меня
в пристяжки к нему запречь можно эк-то.
— Не твоя печаль… Ты
сходи к Ястребову
в острог да и спроси про свои-то капиталы, а о моих деньгах и собаки не лают.
Он
прошел на прииск и разыскал Оксю, которая действительно находилась
в интересном положении. Она, видимо, обрадовалась отцу, чем и удивила, и тронула его. Грядущее материнство сгладило прежнюю мужиковатость Окси, хотя красивей она не сделалась. Усадив отца на пустые вымостки, Окся расспрашивала про мать, про родных, а потом спокойно проговорила...
— А я опять знаю, что двигаться нельзя
в таких делах. Стою и не шевелюсь. Вылез он и прямо на меня… бледный такой… глаза опущены, будто что по земле ищет. Признаться тебе сказать, у меня по спине мурашки побежали, когда он мимо
прошел совсем близко, чуть локтем не задел.
— И впрямь, надо полагать, с ума
схожу, — печально проговорил старик, разглаживая бороду. — Никак даже не пойму, что к чему… Прежнее-то все понимаю, а нынешнее
в ум не возьму. Измотыжился народ вконец…
— Молчи, дура!.. Из-за твоих-то слов ведь
в Сибирь
сошлют Петра Васильича. Теперь поняла?.. И спрашивать будут, говори одно: ничего не знаю.
Она раньше боялась мужа, потом стыдилась, затем жалела и, наконец, возненавидела, потому что он упорно не хотел ничего замечать. И таким маленьким он ей казался… Вообще с Марьей творилось неладное: она
ходила как
в тумане, полная какой-то странной решимости.
Семеныч «
ходил у парового котла»
в ночь. День он спал, а с вечера отправлялся к машине. Кстати сказать, эту ночную работу мужа придумала Марья, чтобы Семеныч не мешал ей пользоваться жизнью. Она сама просила Кишкина поставить мужа
в ночь.