Неточные совпадения
— Ишь, ледяной водой моют, — заметил Кишкин тоном опытного приискового человека. —
Что бы казарму поставить да тепленькой водицей промывку сделать, а
то пески теперь смерзлись…
— А не болтай глупостев, особливо
чего не знаешь. Ну, зачем пришел-то? Говори, а
то мне некогда с тобой балясы точить…
В первое мгновение Зыков не поверил и только посмотрел удивленными глазами на Кишкина, не врет ли старая конторская крыса, но
тот говорил с такой уверенностью,
что сомнений не могло быть. Эта весть поразила старика, и он смущенно пробормотал...
— Ермошке будет и
того,
что он в моем собственном доме сейчас живет.
Старинная постройка сказывалась
тем,
что дома были расставлены как попало, как строились по лесным дебрям.
— И
что только будет? В
том роде, как огромадный пожар… Верно тебе говорю… Изморился народ под конпанией-то, а тут нá, работай где хошь.
Они расстались большими друзьями. Петр Васильич выскочил провожать дорогого гостя на улицу и долго стоял за воротами, — стоял и крестился, охваченный радостным чувством.
Что же, в самом-то деле, достаточно всякого горя
та же Фотьянка напринималась: пора и отдохнуть. Одна казенная работа
чего стоит, а тут компания насела и всем дух заперла. Подшибся народ вконец…
Родион Потапыч почему-то делал такой вид,
что совсем не замечает этого покорного зятя, а
тот, в свою очередь, всячески старался не попадаться старику на глаза.
Главным несчастьем всей своей жизни Устинья Марковна считала
то,
что у нее родились все девки и ни одного сына.
Дело в
том,
что любимая дочь Федосья бежала из дому, как это сделала в свое время Татьяна, — с
той разницей,
что Татьяна венчалась, а Федосья ушла в раскольничью семью сводом.
Замечательной особенностью тайболовцев было еще и
то,
что, живя в золотоносной полосе, они совсем не «занимались золотом».
Федосья убежала в зажиточную сравнительно семью; но, кроме самовольства, здесь было еще уклонение в раскол, потому
что брак был сводный. Все это так поразило Устинью Марковну,
что она, вместо
того чтобы дать сейчас же знать мужу на Фотьянку, задумала вернуть Федосью домашними средствами, чтобы не делать лишней огласки и чтобы не огорчить старика вконец. Устинья Марковна сама отправилась в Тайболу, но ее даже не допустили к дочери, несмотря ни на ее слезы, ни на угрозы.
До Тайболы считали верст пять, и дорога все время шла столетним сосновым бором, сохранившимся здесь еще от «казенной каторги», как говорил Мыльников, потому
что золотые промысла раскинулись по
ту сторону Балчуговского завода.
— Ну, Яшенька, и зададим мы кержакам горячего до слез!.. — хвастливо повторял он, ерзая по лошадиной спине. — Всю ихнюю стариковскую веру вверх дном поставим… Уважим в лучшем виде! Хорошо,
что ты на меня натакался, Яша, а
то одному-то тебе где бы сладить… Э-э, мотри: ведь это наш Шишка пехтурой в город копотит! Он…
—
Что же я, братец Яков Родивоныч… — прошептала Феня со слезами на глазах. — Один мой грех и
тот на виду, а там уж как батюшка рассудит… Муж за меня ответит, Акинфий Назарыч. Жаль мне матушку до смерти…
—
Чему быть,
того не миновать! — весело ответил Акинфий Назарыч. — Ну пошумит старик, покажет пыль — и весь тут… Не всякое лыко в строку. Мало ли наши кержанки за православных убегом идут? Тут, брат, силой ничего не поделаешь. Не
те времена, Яков Родионыч. Рассудите вы сами…
— А уж
что Бог даст… Получше нас с тобой, может, с сумой в другой раз ходят. А
что касаемо выдела, так уж как волостные старички рассудят, так
тому и быть.
—
Что же, этого нужно ждать: на Спасо-Колчеданской шахте красик пошел, значит и вода близко… Помнишь, как Шишкаревскую шахту опустили? Ну и с этой
то же будет…
— У нас есть своя поговорка мужицкая, Степан Романыч:
тем море не испоганилось,
что пес налакал… Сама виновата, ежели не умела правильной девицей прожить.
Всего удивительнее было
то,
что в эту дачу попали, кроме казенных земель, и крестьянские, как принадлежавшие жителям Тайболы.
Но главная сила промыслов заключалась в
том,
что в них было заперто рабочее промысловое население с лишком в десять тысяч человек, именно сам Балчуговский завод и Фотьянка.
Полное безземелье отдавало рабочих в бесконтрольное распоряжение компании — она могла делать с ними,
что хотела,
тем более
что все население рядом поколений выросло специально на золотом деле, а это клало на всех неизгладимую печать.
Весь секрет заключался в
том,
что Карачунский никогда не стонал,
что завален работой по горло, как это делают все другие, потом он умел распорядиться своим временем и, главное, всегда имел такой беспечный, улыбающийся вид.
Даже сам Родион Потапыч не понимал своего главного начальника и если относился к нему с уважением,
то исключительно только по традиции, потому
что не мог не уважать начальства.
Старик не понял и
того, как неприятно было Карачунскому узнать о затеях и кознях какого-то Кишкина, — в глазах Карачунского это дело было гораздо серьезнее,
чем полагал
тот же Родион Потапыч.
А еще удивительнее
то,
что такая свежая, благоухающая красота достанется в руки какому-нибудь вахлаку Кожину.
— Вот
что, Родион Потапыч, — заговорил Карачунский после длинной паузы. — Я посылал за Кожиным… Он был сегодня у меня вместе с женой и согласен помириться,
то есть просить прощения.
Но дело в
том,
что этот штат все увеличивался, потому
что каждый год приезжали из Петербурга новые служащие, которым нужно было создавать место и изобретать занятия.
— Да ты слушай, умная голова, когда говорят… Ты не для
того отец, чтобы проклинать свою кровь. Сам виноват,
что раньше замуж не выдавал. Вот Марью-то заморил в девках по своей гордости. Верно тебе говорю. Ты меня послушай, ежели своего ума не хватило. Проклясть-то не мудрено, а ведь ты помрешь, а Феня останется. Ей-то еще жить да жить… Сам, говорю, виноват!.. Ну,
что молчишь?..
По этапам-то вели нас близко полугода, так всего натерпелись и думаем,
что в каторге еще
того похуже раз на десять.
Он очень полюбил молодого Зыкова и устроил так,
что десятилетняя каторга для него была не в каторгу, а в обыкновенную промысловую работу, с
той разницей,
что только ночевать ему приходилось в остроге.
— Не девушкой я за тебя выходила замуж… — шептали побелевшие губы. — Нет моей в
том вины, а забыть не могла.
Чем ты ко мне ласковее,
тем мне страшнее. Молчу, а у самой сердце кровью обливается.
Мысль о
том,
что теперь нужно будет платить каждому рабочему, просто возмущала его.
— Этакое обзаведенье и задарма пропадает…
Что бы тут можно сделать, кабы к рукам!
То есть, кажется, отдал бы все…
Самоунижение Дарьи дошло до
того,
что она сама выбирала невест на случай своей смерти, и в этом направлении в Ермошкином доме велись довольно часто очень серьезные разговоры.
— А не хочешь
того,
чем ворота запирают?..
Сложился целый ряд легенд о золоте на Мутяшке, вроде
того,
что там на золоте положен большой зарок, который не действует только на невинную девицу, а мужику не дается.
Простые рабочие, не владевшие даром «словесности», как Мыльников, довольствовались пока
тем,
что забирали у городских охотников задатки и записывались зараз в несколько разведочных партий, а деньги, конечно, пропивали в кабаке тут же. Никто не думал о
том, чтобы завести новую одежду или сапоги. Все надежды возлагались на будущее, а в частности на Кедровскую дачу.
Дело в
том,
что Нагорная, где поселились каторжные, отбывшие срок наказания, после освобождения осталась верной исконному промысловому делу.
Положим,
что балчуговская работа пользовалась очень плохой репутацией, но все дело сводилось на
то, чтобы освободиться от приискового шатания и промысловой маеты.
Дело в
том,
что преступников сначала вели, привязав к прикладу солдатского ружья, и когда они не могли идти — везли на тележке и здесь уже добивали окончательно.
Оригинальнее всего было
то,
что Оксю, кормившую своей работой всю семью, походя корили каждым куском хлеба, каждой тряпкой. Особенно изобретателен был в этом случае сам Тарас. Он каждый раз, принимая Оксину работу, непременно тыкал ее прямо в физиономию
чем попало: сапогами, деревянной сапожной колодкой, а
то и шилом.
— Отроду не пивал, не знаю,
чем она и пахнет, а теперь уж поздно начинать… Ну так, своячинушка, направляй ты нашу заблудящую девку, как тебе бог на душу положит, а там, может, и сочтемся.
Что тебе понадобится,
то и сделаю. А теперь, значит, прощай…
— Страшнее
того,
что сама наделала, не будет…
— А ты
того не подумала, Феня,
что родился бы у тебя младенец и потащила бы Маремьяна к старикам да к своим старухам крестить?
А
того ты не подумала,
что у тебя народилось бы человек пять ребят, тогда как?..
Ровно через неделю Кожин разыскал, где была спрятана Феня, и верхом приехал в Фотьянку. Сначала, для отвода глаз, он завернул в кабак, будто собирается золото искать в Кедровской даче. Поговорил он кое с кем из мужиков, а потом послал за Петром Васильичем.
Тот не заставил себя ждать и, как увидел Кожина, сразу смекнул, в
чем дело. Чтобы не выдать себя, Петр Васильич с час ломал комедию и сговаривался с Кожиным о золоте.
— То-то, уговор на берегу. Другое тебе слово скажу: напрасно ты приехал. Я так мекаю,
что матушка повернула Феню на свою руку… Бабы это умеют делать: тихими словами как примется наговаривать да как слезами учнет донимать — хуже обуха.
Сначала Петр Васильич пошел и предупредил мать. Баушка Лукерья встрепенулась вся, но раскинула умом и велела позвать Кожина в избу.
Тот вошел такой убитый да смиренный,
что ей вчуже сделалось его жаль. Он поздоровался, присел на лавку и заговорил, будто приехал в Фотьянку нанимать рабочих для заявки.
Стяжатель по натуре, Кишкин тащил в свою каморку решительно все,
что мог достать
тем или другим путем: старую газету, которую выпрашивал почитать у кого-нибудь из компанейских служащих, железный крюк, найденный на дороге, образцы разных горных пород и т. д.