Неточные совпадения
Кишкин сильно торопился и смешно шагал своими короткими ножками. Зимнее серое утро застало его уже
за Балчуговским заводом, на дороге к Фотьянке. Легкий морозец бодрил старческую кровь, а падавший мягкий снежок устилал изъезженную дорогу точно ковром. Быстроту хода много умаляли разносившиеся
за зиму валенки, на которые Кишкин несколько раз поглядывал с презрением и громко говорил в назидание самому
себе...
Это от каждого золотника по два рубля сорок копеек
за здорово живешь в карман к
себе клали.
— Дураки вы все, вот что… Небось, прижали хвосты, а я вот нисколько не боюсь родителя… На волос не боюсь и все приму на
себя. И Федосьино дело тоже надо рассудить: один жених не жених, другой жених не жених, — ну и не стерпела девка. По человечеству надо рассудить… Вон Марья из-за родителя в перестарки попала, а Феня это и обмозговала: живой человек о живом и думает. Так прямо и объясню родителю… Мне что, я его вот на эстолько не боюсь!..
Старик вошел в избу, снял с
себя шубу, поставил в передний угол железную кружку с золотом, добыл из-за пазухи завернутый в бумагу динамит и потом уже помолился.
Зыков зашатался на месте, рванул
себя за седую бороду и рухнул на деревянный диван. Старуха подползла к нему и с причитаньями ухватилась
за ногу, но он грубо оттолкнул ее.
— Ну-ка, Боговы работнички, поворачивай! — покрикивал Ермошка у
себя за стойкой на вечно галдевшую толпу старателей.
Он все больше и больше наваливал работы на безответную девку, а когда она не исполняла ее, хлестал ремнем или таскал
за волосы. Окся не жаловалась, не плакала, и это окончательно выводило Тараса из
себя.
Ровно через неделю Кожин разыскал, где была спрятана Феня, и верхом приехал в Фотьянку. Сначала, для отвода глаз, он завернул в кабак, будто собирается золото искать в Кедровской даче. Поговорил он кое с кем из мужиков, а потом послал
за Петром Васильичем. Тот не заставил
себя ждать и, как увидел Кожина, сразу смекнул, в чем дело. Чтобы не выдать
себя, Петр Васильич с час ломал комедию и сговаривался с Кожиным о золоте.
Место слияния Меледы и Балчуговки было низкое и болотистое, едва тронутое чахлым болотным леском. Родион Потапыч с презрением смотрел на эту «чертову яму», сравнивая про
себя красивый Ульянов кряж. Да и россыпное золото совсем не то что жильное. Первое он не считал почему-то и
за золото, потому что добыча его не представляла
собой ничего грандиозного и рискованного, а жильное золото надо умеючи взять, да не всякому оно дается в руки.
— Сапоги со скрипом завел, пуховую шляпу — так петухом и расхаживает. Я как-то была, так он на меня, мамынька, и глядеть не хочет. А с баушкой Лукерьей у них из-за денег дело до драки доходит: та
себе тянет, а Петр Васильич
себе. Фенька, конечно, круглая дура, потому что все им отдает…
Это родственное недоразумение сейчас же было залито водкой в кабаке Фролки, где Мыльников чувствовал
себя как дома и даже часто сидел
за стойкой, рядом с целовальником, чтобы все видели, каков есть человек Тарас Мыльников.
В избытке усердия он схватил
себя за волосы и начал стучать головой в стену, так что Матюшка должен был прекратить этот порыв отчаяния.
Карачунский возвращался домой успокоенный и даже довольный. Оников рано торжествовал свою победу… В таком настроении он вернулся к
себе и прошел прямо в комнату Фени, сильно беспокоившейся
за него.
—
Себе? Ну а кто у вас на Богоданке хозяйничать будет?.. Надо и
за стряпкой приглядеть, и горницы прибрать, и старичку угодить… старенькому, седенькому, богатенькому, хитренькому старичку.
От всего богатства Мыльникова остались одни новые ворота да сотни три бревен, которые подрядчик увез к
себе, потому что
за них не было заплачено.
— Приданое, слышь, вынесла: целый фунт твоего-то золота Матюшка продал Петру Васильичу
за четыре сотельных билета… Она, брат, Окся-то, поумнее всех оказала
себя.
— Видал я господ всяких, Степан Романыч, а все-таки не пойму их никак… Не к тебе речь говорится, а вообще. Прежнее время взять, когда мужики
за господами жили, — правильные были господа, настоящие: зверь так зверь, во всю меру, добрый так добрый, лакомый так лакомый. А все-таки не понимал я, как это всякую совесть в
себе загасить… Про нынешних и говорить нечего: он и зла-то не может сделать, засилья нет, а так, одно званье что барин.
Семеныч чувствовал
себя настоящим хозяином и угощал с подобающим радушием. Мыльников быстро опьянел — он давно не пил, и водка быстро свалила его с ног.
За ним последовал и Семеныч, непривычный к водке вообще. Петр Васильич пил меньше других и чувствовал
себя прекрасно. Он все время молчал и только поглядывал на Марью, точно что хотел сказать.
—
Себя соблюдаешь, — решил Петр Васильич. — А Шишка, вот погляди, сбрендит… Он теперь отдохнул и первое дело
за бабой погонится, потому как хоша и не настоящий барин, а повадку-то эту знает.
Раньше он трепетал
за судьбу Рублихи, а когда все устроилось само
собой — его охватило какое-то обидное недовольство.
— Ишь чего захотел, старый пес… Да
за такие слова я тебя и в дом к
себе пущать не буду. Охальничать-то не пристало тебе…
— И еще как, дедушка… А перед самым концом как будто стишала и поманила к
себе, чтобы я около нее присел. Ну, я, значит, сел… Взяла она меня
за руку, поглядела этак долго-долго на меня и заплакала. «Что ты, — говорю, — Окся: даст Бог, поправишься…» — «Я, — грит, — не о том, Матюшка. А тебя мне жаль…» Вон она какая была, Окся-то. Получше в десять раз другого умного понимала…
Все у меня в голове перемешалось… ударил я его и сразу заморил, а Петр Васильич уже около кассы с ключом и какие-то бумаги
себе за пазуху сует…
«
За твой, — грит, — грех помираю!» И так мне стало тошно с того самого время: легче вот руки наложить на
себя… места не найду…
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми
себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести
себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да
за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет
за то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь
себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Лука Лукич (хватаясь
за карманы, про
себя).Вот те штука, если нет! Есть, есть! (Вынимает и подает, дрожа, ассигнации.)
Правдин. Надобно действительно, чтоб всякое состояние людей имело приличное
себе воспитание; тогда можно быть уверену… Что
за шум?