Неточные совпадения
— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя и перед мужем, и перед людьми, и перед Богом, только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна, да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет.
Что скажешь мне,
то и буду делать.
Внучата на время заставили Татьяну Власьевну отложить мысль о подвиге,
тем более
что жена Гордея умерла рано и ей пришлось самой воспитывать внучат.
Белоглинский завод, совсем затерявшийся в глуши Уральских гор, принадлежал к самым старинным уральским поселениям,
что можно было даже заметить по его наружному виду,
то есть по почерневшим старинным домам с высокими коньками и особенно по старой заводской фабрике, поставленной еще в 1736 году.
Сказывали,
что Кутневы оттягали золотую россыпь у какого-то бедного старателя, который не поживился ничем от своей находки, кроме
того разве,
что высидел в остроге полгода за свои жалобы на разбогатевших Кутневых.
Чем существовали обитатели этой деревушки — трудно сказать, и единственным мотивом, могшим несколько оправдать их существование, служили разбросанные около Полдневской прииски, но дело в
том,
что полдневские не любили работать, предпочитая всему на свете свою свободу.
Архитектурной особенностью полдневских изб было
то,
что они совсем обходились без ворот, дворов и надворных построек.
Где держали полдневцы лошадей — составляло загадку, как и
то,
чем они кормили этих лошадей и
чем они топили свои избы.
Гордей Евстратыч кое-как огляделся кругом: было темно, как в трубе, потому
что изба у Маркушки была черная,
то есть без трубы, с одной каменкой вместо печи.
— Ну, слушай, Гордей Евстратыч… Робили мы, пятнадцать годов
тому назад, у купцов Девяткиных… шахту били… много они денег просадили на нее… я ходил у них за штегеря… на восемнадцатом аршине напали на жилку… а я сказал,
что дальше незачем рыть… От всех скрыл… ну, поверили, шахту и бросили… Из нее я тебе жилку с Михалком послал…
Окся поощрительно улыбнулась оратору и толкнула локтем другую женщину, которая была известна на приисках под именем Лапухи, сокращенное от Олимпиады; они очень любили друг друга, за исключением
тех случаев, когда козловые ботинки и кумачные платки настолько быстро охлаждали эту дружбу,
что бедным женщинам ничего не оставалось, как только вцепиться друг в друга и зубами и ногтями и с визгом кататься по земле до
тех пор, пока чья-нибудь благодетельная рука не отрезвляла их обеих хорошим подзатыльником или артистической встряской за волосы.
Старшая невестка, Ариша, была колобовской «природы», а младшая, Дуня, — савиновской, поэтому Татьяну Власьевну немного задело за живое
то пренебрежение, с каким Гордей Евстратыч отнесся к своей богоданной родне, точно он боялся,
что Колобовы и Савины отнимут у него проклятую жилку.
Взаимное раздражение мешало сторонам понимать друг друга, и каждый думал только о
том,
что он прав. «Старик-то Колобов, Самойло-то Микеич, вон какой голова, — рассуждала про себя Татьяна Власьевна.
В ее старой, крепкой душе боролись самые противоположные чувства и мысли, которые утомляли ее больше,
чем ночная работа с кирпичами, потому
что от них не было блаженного отдыха, не было
того покоя, какой она испытывала после ночного подвига.
Крискент — низенький, юркий старичок, с жиденькими косицами и тоненьким разбитым тенорком, — принадлежал к симпатичнейшим представителям
того типа батюшек, который специально выработался на уральских горных заводах, где священники обеспечены известным жалованьем, а потом вращаются в более развитой среде,
чем простые деревенские попы.
Крискенту и покалякать со стариком от свободности о разных сомнительных предметах,
тем более
что о.
Роль этого добродушного человека, в сущности, сводилась к
тому,
что он, как некоторые механические приспособления, собственной особой устранял и смягчал разные неизбежные житейские столкновения, углы и диссонансы.
—
Чего же вы хотите,
то есть, собственно,
что вас смущает? — спрашивал о. Крискент, когда Татьяна Власьевна рассказала все,
что сама знала о жилке и о своем последнем разговоре с сыном.
— О нет, я этого не сказал, как не сказал и
того,
что нужно брать жилку…
Отец Крискент только развел руками,
что можно было истолковать как угодно. Но именно последние-то тирады батюшки, которые как будто клонились к
тому, чтобы отказаться от жилки, собственно, и убедили Татьяну Власьевну в необходимости «покориться неисповедимым судьбам Промысла»,
то есть в данном случае взять на себя Маркушкину жилку, пока Вукол Логиныч или кто другой не перехватил ее.
Но важно было
то,
что хоть одна дочь на глазах; не ровен час, попритчилось
что старикам, так есть кому глаза закрыть.
Хоть взять
тех же Кутневых и Девяткиных — весь род пошел на перевод, потому
что захотели жить по-новому, по-модному.
Белоглинские бабы разбирали нарасхват
то кумачи,
то кубовые ситцы,
то какой-то «немецкий узор» и ни за
что не хотели покупать никаких других, являлись остатки и целые штуки, вышедшие совсем из моды, которые и гнили на верхних полках, терпеливо ожидая моды на себя или неприхотливых покупателей.
Все,
что ни делал Гордей Евстратыч, он делал с
тем особенным достоинством, с каким делали свои дела старинные люди.
Больше всего ненавидел в людях Гордей Евстратыч торопливость, потому
что кто торопится,
тот, по его мнению, всегда плохо делает свое дело и потом непременно обманет.
Вообще невестками своими, как и внуками, Татьяна Власьевна была очень довольна и в случае каких недоразумений всегда говорила: «Ну, милушка, час терпеть, а век жить…» Но она не могла
того же сказать о невитом сене, Нюше, характер которой вообще сильно беспокоил Татьяну Власьевну, потому
что напоминал собой нелюбимую дочь-модницу, Алену Евстратовну.
В их же доме проживала старая родственница с мужней стороны, девица Марфа Петровна; эта особа давно потеряла всякую надежду на личное счастье, поэтому занималась исключительно чужими делами и в этом достигла замечательного искусства, так
что попасть на ее острый язычок считалось в Белоглинском заводе большим несчастием вроде
того, если бы кого продернули в газетах.
Известный запас новостей мучил Марфу Петровну, как мучит картежника каждый свободный рубль или как мучит нас самая маленькая песчинка, попавшая в глаз; эта девица не могла успокоиться и войти в свою рабочую колею до
тех пор, пока не выбалтывала где-нибудь у Савиных или Колобовых решительно все,
что у нее лежало на душе.
А Марфа Петровна, торопливо переходя дорогу, думала о
том,
что авось она что-нибудь узнает у Савиных или Колобовых, а если от них ничего не выведает, тогда можно будет завернуть к Пятовым и даже к Шабалиным. Давно она у них не бывала и даже немножко сердилась, потому
что ее не пригласили на капустник к Шабалиным. Ну, да уж как быть, на всякий чох не наздравствуешься.
Крытый наглухо, по-раскольничьи, широкий двор и всегда запертые на щеколду ворота савинского дома точно говорили о
том,
что в нем живут очень плотно.
— На
той неделе забегала под вечерок. Рубахи приходила кроить своему мужику. Дело-то непривычное, ну и посумлевалась, как бы ошибочку не сделать, а
то Татьяна-то Власьевна, пожалуй, осудит… А
что?
Марфа Петровна вылила свои наблюдения о брагинском доме, прибавив для красного словца самую чуточку. В оправдание последнего Марфа Петровна могла сказать
то,
что сама первая верила своим прибавкам. Принесенное ею известие заставило задуматься Агнею Герасимовну, которая долго припоминала что-то и наконец проговорила...
Кроме этого, Пелагея Миневна лелеяла в душе заветную мысль породниться с Брагиными, а теперь это проклятое золото могло разрушить одним ударом все ее надежды. Старушка знала,
что Алешке нравится Нюша Брагина, а также
то,
что и он ей нравится.
Собственно, стороны не давали отчета в своих чувствах, а пока довольствовались
тем,
что им было хорошо вместе.
— А
что же мне делать, если никого другого нет… Хоть доколе в девках-то сиди. Ты вон небось и на ярмарке была, и в другие заводы ездишь, а я все сиди да посиди. Рад будешь и Алешке, когда от тоски сама себя съесть готова… Притом меня непременно выдадут за Алешку замуж. Это уж решено. Хоть поиграю да потешусь над ним, а
то после он же будет величаться надо мной да колотить.
Сила Андроныч, прочитав приличное наставление своему любимцу на
тему,
что «блажен иже и скоты милует», для большей убедительности своих слов принялся опытной рукой полировать Ворона.
Но Ворон не потерялся, а, схватив запорку от конюшни, быстро из оборонительного положения перешел в наступательное: загнал хозяина в угол и, в свою очередь, так его поучил,
что тот едва уплел ноги в горницу.
Его огорчало
то обстоятельство,
что нигде не попадаются такие куски «скварца», какой ему дал Маркушка, хотя он видел крупинки золота, вкрапленные в охристый красноватый и бурый кварц.
— А Лапшин, Порфир Порфирыч… ты не гляди на него,
что в десять-то лет трезвым часу не бывал, — он все оборудует левой ногой… уж я знаю эту канитель… Эх, как бы я здоров-то был, Гордей Евстратыч, я бы тебя везде провел. Ну, да и без меня пройдешь с золотом-то… только одно помни: ни в
чем не перечь этим самым анжинерам, а
то, как лягушку, раздавят…
Маркушка был фаталист и философ, вероятно, потому,
что жизнь его являлась чем-то вроде философского опыта на
тему,
что выйдет из
того, если человека поставить в самые невозможные условия существования.
Осенняя распутица была в самом разгаре, точно природа производила опыты над человеческим терпением:
то все подмерзнет денька на два и даже снежком запорошит,
то опять такую грязь разведет,
что не глядели бы глаза.
Уральские дороги вообще не отличаются удобствами, но в распутицу они превращаются в пытку, и преступников вместо каторги можно бы наказывать
тем,
что заставлять их путешествовать в осеннюю и весеннюю распутицу по Уралу.
Терпение Гордея Евстратыча подверглось настоящему испытанию, но он решился добиться своего и поймать Лапшина во
что бы
то ни стало.
— Ну, садись не
то ко мне на диван, пока там
что…
— То-то, был грех. Знаю я вас всех, насквозь знаю! — загремел Порфир Порфирыч, вскакивая с дивана и принимаясь неистово бегать по комнате. — Все вы боитесь меня как огня, потому
что я честный человек и взяток не беру… Да! Десять лет выслужил, у другого сундуки ломились бы от денег, а у меня, кроме сизого носа да затвердения печенки, ничего нет… А отчего?.. Вот ты и подумай.
Эта деловая беседа кончилась
тем,
что после четырех графинчиков Порфир Порфирыч захрапел мертвую на своем диване, а Гордей Евстратыч едва нашел дверь в переднюю, откуда вышел на улицу уже при помощи Семена. Мысли в голове будущего золотопромышленника путались, и он почти не помнил, как добрался до постоялого двора, где всех удивил своим отчаянным видом.
— Садись, Гордей Евстратыч, — усаживал гостя Шабалин. — Народ все знакомый, свой… А ты ловко нас всех поддел, ежели разобрать. А? Думал-думал да и надумал… Ну, теперь, брат, признавайся во всех своих прегрешениях! Хорошо,
что я не догадался раньше, а
то не видать бы тебе твоей жилки как своих ушей.
Гордей Евстратыч, не помня себя от ярости, ударил Архипа со всего размаха прямо по лицу, так
что тот даже вскрикнул от боли и схватился за разбитый нос.
Началась попойка. Все пили и заставляли пить хозяина. Шабалин специально занялся
тем,
что спаивал Зотушку, который улыбался блаженной улыбкой и дико вскрикивал...
— То-то, Зотушка… Мы с тобой заодно.
Что ко мне в гости-то не ходишь?
— Порфир Порфирыч, ваше высокоблагородие, — говорила Татьяна Власьевна, схватывая его благородие в
тот самый момент, когда он только
что хотел обнять Нюшу за талию. — Так нельзя, ваше высокоблагородие… У нас не такие порядки, чтобы чужим мужчинам на девичью половину ходить…