— Пошто же не рука, Гордей Евстратыч? Люди хорошие, обстоятельные, и семья — один сын на руках.
Да и то сказать, какие женихи по нашим местам; а отдать девку на чужую-то сторону жаль будет. Не ошибиться бы, Гордей Евстратыч. Я давно уже об этом думала…
— Гордей Евстратыч собирается себе дом строить, — рассказывала Татьяна Власьевна, — да все еще ждет, как жилка пойдет. Сначала-то он старый-то, в котором теперь живем, хотел поправлять, только подумал-подумал и оставил. Не поправить его по-настоящему, отец Крискент.
Да и то сказать, ведь сыновья женатые, детки у них; того и гляди, тесно покажется — вот он и думает новый домик поставить.
Неточные совпадения
— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя
и перед мужем,
и перед людьми,
и перед Богом, только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна,
да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что
скажешь мне,
то и буду делать.
— Вздор мелет! — сердито отрезала Татьяна Власьевна, когда Феня передавала ей свои разговоры с Зотушкой. — Это его Колобовы
да Савины настраивают… Что ему
скажут, он
то и мелет.
Уж если у вас самих язык не ворочается, так я сама бы все оборудовала: поехала бы к Савиным
да к Колобовым
и сказала, что вы сокрушаетесь очень, а самим приехать как-то неловко, а потом
то же самое
сказала бы вам…
То же
и про ребят
скажу, про Михалка
да про Архипа…
— У меня под надзором девятьсот приисков, милочка,
и ежели я буду всякому золотопромышленнику уступать, так меня Бог камнем убьет,
да!.. Дело твое я знаю досконально
и могу
сказать только
то, что не хлопочи понапрасну. Вот
и все!.. Взяток никому не давай — даром последние деньги издержишь, потому что пролитого не воротишь.
—
Да, почесть,
и разговору особенного не было, Татьяна Власьевна, — объяснили старухи, — а приехал
да и обсказал все дело — только
и всего. «Чего, — говорит, — вы ссоритесь?»
И пошел
и пошел:
и невесток приплел,
и золото,
и Марфу Петровну… Ну, обнаковенно всех на свежую воду
и вывел, даже совестно нам стало.
И чего это мы только делили, Татьяна Власьевна? Легкое место
сказать: два года… а?.. Диви бы хоть ссорились, а
то только
и всего было, что Марфа Петровна переплескивала из дома в дом.
— Потерпи, милушка. Как быть-то?.. Деньги дело наживное. А уж насчет Владимира Петровича ты даже совсем напрасно сумлеваешься. Вон у него самовар даже серебряный, ковры какие, а дома-то, сказывают, сколько добра всякого… Уж ежели этакому человеку
да не верить, милушка, так
и жить на белом свете нельзя. На что наша Маланья, на всех фукает, как старая кошка, а
и та: «Вот уж барин, так можно
сказать, что взаправский барин!»
И то надо
сказать, мамынька, — договорила она жалостливо, — какие теперь ваши достатки: дай бог одну голову прокормить,
да вам одним-то много ли надо!
— Очень вам благодарна, моя милая, за вашу внимательность; а что князь Михайло не приехал, так что ж про то и говорить… у него всегда дел пропасть,
да и то сказать, что ему за удовольствие с старухой сидеть?
— В добрый час… Жена-то догадалась хоть уйти от него, а то пропал бы парень ни за грош… Тоже кровь, Николай Иваныч…
Да и то сказать: мудрено с этакой красотой на свете жить… Не по себе дерево согнул он, Сергей-то… Около этой красоты больше греха, чем около денег. Наш брат, старичье, на стены лезут, а молодые и подавно… Жаль парня. Что он теперь: ни холост, ни женат, ни вдовец…
— И то поговаривают, Галактион Михеич. Зарвался старичок…
Да и то сказать, горит у нас работа по Ключевой. Все так и рвут… Вот в Заполье вальцовая мельница Луковникова, а другую уж строят в верховье Ключевой. Задавят они других-то крупчатников… Вот уж здесь околачивается доверенный Луковникова: за нашею пшеницей приехал. Своей-то не хватает… Что только будет, Галактион Михеич. Все точно с ума сошли, так и рвут.
Неточные совпадения
Всё
тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? //
Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? —
И да и нет.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» //
И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На
ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «
Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «
Да кто ж она?» — «Жена моя».
Скажи: которая Татьяна?» — // «
Да та, которая грустна //
И молчалива, как Светлана, // Вошла
и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал //
И после во весь путь молчал.
«Нет, этого мы приятелю
и понюхать не дадим», —
сказал про себя Чичиков
и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана
да уходить подалее; но что если он уже действительно так стиснут,
то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит
и говорить.
— А вот черти-то тебя
и припекут!
скажут: «А вот тебе, мошенница, за
то, что барина-то обманывала!»,
да горячими-то тебя
и припекут!