Старик Пятов иногда сменял Зотушку, когда тот уходил в кухню «додернуть» часик на
горячей печке, а большею частью ходил из угла в угол в соседней комнате; он как-то совсем потерялся и плохо понимал, что происходило кругом.
Но немного выпил и, отказываясь, стиснул зубы; потом просил есть и опять пить и от всего отказывался. Волновался все сильнее и слабо перебирал пальцами, — ему же казалось, что он бежит, прыгает, вертится и падает, сильно размахивает руками. Бормотал еле слышно и непонятно, — а ему казалось, что он говорит громко и сильно, свободно спорит и смеется над ответами. Прислонился к
горячей печке спиною, приятно заложил нога за ногу и говорит, тихо и красиво поводя рукою:
Некоторые охотники кладут змею в ствол заряженного ружья, притискивают шомполом и выстреливают, после чего оставляют ружье на несколько часов на солнце или на
горячей печке, чтобы кровь обсохла и хорошенько въелась в железо.
Сизый дымок, вьющийся из низеньких труб избушек, свидетельствует, что никого нет в разброде, что все хозяева дома и расправляют на
горячей печке продрогшие члены.
— Врут-то, врут доктора, да не очень, — вздохнула тетушка. — Петр Андреич покойничек потерял глаза. Так же вот, как ты, день-деньской работал на заводе около
горячей печки и ослеп. Глаза не любят жара. Ну, да что толковать? — встрепенулась она. — Пойдем выпьем! С праздничком вас поздравляю, голубчики мои. Ни с кем не пью, а с вами выпью, грешница. Дай бог!
Неточные совпадения
Наш корабль стоял на якоре у берега Африки. День был прекрасный, с моря дул свежий ветер; но к вечеру погода изменилась: стало душно и точно из топленной
печки несло на нас
горячим воздухом с пустыни Сахары.
Он поднял голову, и сладостный запах
горячих блинов, над которыми старалась у
печки хозяйка, защекотал его обоняние.
Ничто уже, по-видимому, не радовало теперь старика — не радовал даже запах
горячих щей, которые дымились на столе; он отказался от обеда и молча улегся на
печку.
Сначала они молча лезли все к
печке; потом, выпив по стакану
горячего сбитня, начинали понемногу отогреваться, и через полчаса в комнате моей повторялась, в малом виде, суматоха, бывшая после потопа при вавилонском столпотворении: латники, гренадеры, вольтижеры, конные, пешие — все начинали говорить в один голос на французском, итальянском, голландском… словом, на всех известных европейских языках.
Она прислонилась к
печке, почти невидимая на белых изразцах, а Пётр вышел за дверь, и там, в темноте, его встретил обиженный, испуганный,
горячий шёпот Баймаковой: