Неточные совпадения
Словом, это
был кабинет главного управляющего Кукарских заводов, а все главные управляющие, поверенные и доверенные не
любят стеснять себя обстановкой.
От закуски Прозоров не отказался, тем более что Тетюев
любил сам хорошо закусить и
выпить, с темп специально барскими приемами, какие усваиваются на официальных обедах и парадных завтраках.
Мужа она никогда не
любила, а смотрела на него только как на мужа, то
есть как на печальную необходимость, без которой, к сожалению, обойтись
было нельзя.
Покровительствовать молодым людям, подающим надежды,
было слабостью Раисы Павловны, которая вообще
любила устраивать чужое счастье.
В свои побывки на заводы он часто приглашал лучших мастеров к себе и
пил с ними чай, не отказывался крестить у них ребят и задавал широкие праздники, на которых сам
пил водку и
любил слушать мужицкие песни.
Конечно, это
было немного, но этого немногого
было совершенно достаточно, чтобы Прейна, никогда не сделавшего никакого добра рабочим, все
любили, а молчаливого и бесцветного Платона Васильича, по-своему хорошо относившегося к рабочим и делавшего для них все, что от него зависело, не только не уважали, но готовы
были ему устроить всякую пакость.
Единственное, что еще он
любил и мог
любить, — это
была еда и, между прочим, женщины, как острая приправа к другим мудреным кушаньям.
Вообще люди, близко знавшие Прейна, могли про него сказать очень немного, как о человеке, который не
любил скучать, мог наобещать сделать вас завтра бухарским эмиром,
любил с чаем
есть поджаренные в масле сухарики, всему на свете предпочитал дамское общество… и только.
Генерал пожал плечами и зашагал по кабинету. Он
любил Прозорова, но теперь перед ним
была только тень прежнего товарища. Обоим
было одинаково тяжело. Генерал хотел выйти из затруднительного положения старым дружеским тоном, Прозоров — дерзостями.
Воздух
был пропитан запахом пудры и еще какими-то сильными духами, какие
любят женщины зрелых лет.
Кожин слишком
был тяжел и по уму и по характеру, но это
был железный человек, когда добивался своей цели; Семеныч
был мягче, податливее и часто мучился «сумлениями» и
любил обходные пути, когда не находил прямой дороги.
Около m-me Майзель вертелся Перекрестов и Летучий, два секретаря Евгения Константиныча, которым решительно нечего
было делать, ухаживали за Наташей Шестеркиной и Канунниковой, пан Братковский бродил с «галками», «почти молодые люди» — за дочерями Сарматова, Прейн
любил говорить с m-me Дымцевич и т. д.
Раз утром он возвращался по саду из купальни и на одном повороте лицом к лицу столкнулся с Лушей, которая, очевидно, бесцельно бродила по саду, как это иногда
любила делать, когда в саду никого нельзя
было встретить.
Последние слова Раиса Павловна произнесла с опущенными глазами и легкой краской на лице: она боялась выдать себя, стыдилась, что в этом ребенке видит свою соперницу. Она
любила Лушу, и ей тяжело
было бы перенести слишком тесное сближение ее с Прейном, с которым, собственно, все счеты
были давно кончены… но, увы! — любовь в сердце женщины никогда не умирает, особенно старая любовь.
В душе Прейн
был очень доволен, что Луша начинала ревновать его к m-lle Эмме; старый грешник слишком хорошо знал все ходы и выходы женского сердца, чтобы ошибиться. Он не
любил добычи, которая доставалась даром.
— Мне
было скучно внизу, а здесь так хорошо. Я иногда
люблю подурачиться, особенно ночью… Посмотрите, как хорошо кругом.
— О нет же, тысячу раз нет! — с спокойной улыбкой отвечал каждый раз Прейн. — Я знаю, что все так думают и говорят, но все жестоко ошибаются. Дело в том, что люди не могут себе представить близких отношений между мужчиной и женщиной иначе, как только в одной форме, а между тем я действительно и теперь
люблю Раису Павловну как замечательно умную женщину, с совершенно особенным темпераментом. Мы с ней
были даже на «ты», но между нами ничего не могло
быть такого, в чем бы я мог упрекнуть себя…
В минуту отдыха, раздевшись и прикрыв свое круглое белое тело одеялом, m-lle Эмма
любила пофилософствовать на разные житейские темы, причем все у ней выходило как-то необыкновенно спокойно и чуть-чуть
было приправлено тонкой и умной насмешкой.
Он
был любим… по крайней мере // Так думал он, и был счастлив. // Стократ блажен, кто предан вере, // Кто, хладный ум угомонив, // Покоится в сердечной неге, // Как пьяный путник на ночлеге, // Или, нежней, как мотылек, // В весенний впившийся цветок; // Но жалок тот, кто всё предвидит, // Чья не кружится голова, // Кто все движенья, все слова // В их переводе ненавидит, // Чье сердце опыт остудил // И забываться запретил!
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня
любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно
любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я,
любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни
любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.