Неточные совпадения
— Да вы сегодня, кажется, совсем с ума спятили: я буду советоваться с Платоном Васильичем… Ха-ха!.. Для этого я вас и звала сюда!.. Если хотите
знать, так Платон Васильич не увидит этого письма,
как своих ушей. Неужели вы не нашли ничего глупее мне посоветовать? Что такое Платон Васильич? — дурак и больше ничего… Да говорите же наконец или убирайтесь, откуда пришли! Меня больше всего сводит с ума эта особа, которая едет с генералом Блиновым. Заметили, что слово особа подчеркнуто?
— Ах, действительно…
Как это мне не пришло в голову? Действительно, чего лучше! Так, так… Вы сейчас же, Родион Антоныч, сходите к Прозорову и стороной все разузнайте от него. Ведь Прозоров болтун, и от него все на свете можно
узнать… Отлично!..
—
Знаю,
знаю… — торопливо отозвался Прозоров, взбивая на голове волосы привычным жестом. —
Знаю, что за делом, только не
знаю, за
каким…
— Не
знаю,
какая просьба.
— Пока ничего не
знаю, но с месяц, никак не более.
Как раз пробудет, одним словом, столько, что ты успеешь повеселиться до упаду, и, кто
знает… Да, да!.. Говорю совершенно серьезно…
Как это часто случается, последним
узнал эту интересную новость главный управляющий Кукарских заводов Платон Васильич Горемыкин.
— Вы, конечно,
знаете,
какую борьбу ведет земство с заводоуправлением вот уже который год, — торопливо заговорил Тетюев. — Приезд Лаптева в этом случае имеет для нас только то значение, что мы окончательно выясним наши взаимные отношения. Чтобы нанести противнику окончательное поражение, прежде всего необходимо понять его планы. Мы так и сделаем. Я поклялся сломить заводоуправление в его нынешнем составе и добьюсь своей цели.
— Да что вам дался этот генерал Блинов? — закончил Прозоров уже пьяным языком. — Блинов… хе-хе!.. это великий человек на малые дела… Да!.. Это… Да ну, черт с ним совсем! А все-таки
какое странное совпадение обстоятельств: и женщина в голубых одеждах приходила утру глубоку… Да!.. Чер-рт побери…
Знает кошка, чье мясо съела. А мне плевать.
Стихи и самая непринужденная французская болтовня настолько сблизили молодых людей, что белокурая Раечка первая открыла чувства,
какие питала к Прозорову, и не остановилась перед их реальным осуществлением даже тогда, когда
узнала, что Прозоров не свободный человек.
Как это нередко случается, жена Прозорова
узнала последняя о разыгравшемся романе.
Как для всех слишком практических людей, для Сахарова его настоящее неопределенное положение было хуже всего: уж лучше бы
знать, что все пропало, чем эта проклятая неизвестность.
Первым делом Раисы Павловны было, конечно, сейчас же увидать заводского Ришелье, о котором,
как о большинстве мелких служащих, она до сих пор ничего не
знала.
— Отстаньте, пожалуйста, Демид Львович! Вы все шутите… А я вам расскажу другой случай: у меня была невеста — необыкновенное создание! Представьте себе, совершенно прозрачная женщина… И
как случайно я
узнал об этом! Нужно сказать, что я с детства страдал лунатизмом и мог видеть с закрытыми глазами. Однажды…
М-r Половинкин съежился, не
зная,
как выпутаться из своего неловкого положения; от господского дома до квартиры Майзеля было битых полторы версты. Если не пойти — старик Майзель, под начальством которого он служил, сживет со свету, если идти — Раиса Павловна рассердится. Последнее он хорошо заметил по лицу своей патронши.
— Я полагаю, Амалия Карловна, — отчетливо и тихо заговорила Раиса Павловна, переставляя чашку с недопитым кофе, — полагаю, что monsieur Половинкину лучше
знать, что ему полезно и что нет. А затем, вместе с своей рабочей корзинкой, вы, кажется, забыли, что у monsieur Половинкина,
как у всех присутствующих здесь, есть имя и отчество…
Амалия Карловна ждала поддержки со стороны присутствовавших единомышленников, но те предпочитали соблюдать полнейший нейтралитет,
как это и приличествует посторонним людям. Этого было достаточно, чтобы Амалия Карловна с быстротой пушечного ядра вылетела в переднюю, откуда доносились только ее отчаянные вопли: «Я
знаю все… все!.. Вас всех отсюда метлой выгонят… всех!..»
— Все, все… Не
знаю,
как на других заводах, а у нас все…
Раиса Павловна не
знала,
как ей убить мучительно тянувшееся время.
— Я это
знала раньше вас и могла только удивляться,
как вы могли допустить подобную вещь…
— Да нет же, говорят вам… Право, это отличный план. Теперь для меня все ясно,
как день, и вы можете быть спокойны. Надеюсь, что я немножко
знаю Евгения Константиныча, и если обещаю вам, то сдержу свое слово… Вот вам моя рука.
—
Какие вы глупости говорите, Прейн! — улыбнулась Раиса Павловна уже с сознанием своей силы. — Mademoiselle Эмма, которую вы, кажется, немного
знаете, потом Аннинька!.. и будет! У меня не воспитательный дом.
Даже такие люди,
как Прейн, у которого на руках вырос маленький «русский принц» — и тот не
знал хорошенько, что это был за человек.
Тетюев воспользовался теми недоразумениями, которые возникали между заводоуправлением и мастеровыми по поводу уставной грамоты, тиснул несколько горячих статеек в газетах по этому поводу против заводов, и когда Лаптев должен был
узнать наконец об этом деле, он ловко подсунул ему генерала Блинова
как ученого экономиста и финансовую голову, который может все устроить.
— Право, уж не
знаю,
как быть… — сомневался Яша Кормилицын, вытягивая шею и поправляя свою гриву. — Оратор-то я плохой; пожалуй, еще и перевру что-нибудь.
Потому
как он сам заводский и все
знает;
знает, где и мужика прижать…
Евгений Константиныч пригласил Лушу на первую кадриль и, поставив стул, поместился около голубого диванчика. Сотни любопытных глаз следили за этой маленькой сценой, и в сотне женских сердец закипала та зависть, которая не
знает пощады. Мимо прошла m-me Майзель под руку с Летучим, потом величественно проплыла m-me Дымцевич в своем варшавском платье. Дамы окидывали Лушу полупрезрительным взглядом и отпускали относительно Раисы Павловны те специальные фразы, которые жалят,
как укол отравленной стрелы.
— Ну, иудейская закваска, наливай! — ласково шептал Прозоров, улыбаясь блаженной улыбкой. — Вот у меня
какой характер:
знаю, что ты из подлецов подлец, а не могу тебе отказать…
—
Как красиво сказано! — смеялась Луша. — Только интересно
знать, которым изданием выпущена ваша «маленькая фея»?
— Впрочем, тебе лучше
знать, — продолжала Раиса Павловна,
как о вещи известной.
Модные журналы как-то упустили из виду возможность такого случая; самые смелые дамы,
как m-me Сарматова, некоторое время колебались даже пред мужским костюмом, но когда
узнали, что в таком костюме едет на охоту Прозорова, то восстали против нее с презрением.
Бывают такие люди, и господь их
знает,
как они живут, если не попадут в руки какой-нибудь умной и энергичной женщины.
Как это ни странно сказать, но главный управляющий Кукарскими заводами
знал меньше всех, что делалось кругом.
— Ах,
как я ненавижу эту Раису Павловну, если бы ты
знал! Ведь она теперь мечтает… ха-ха!.. ни больше, ни меньше,
как о том, чтобы выдать меня за Лаптева, а я разыгрываю пред ним наивную провинциалочку. Глупо, досадно и опять глупо…
— О нет же, тысячу раз нет! — с спокойной улыбкой отвечал каждый раз Прейн. — Я
знаю, что все так думают и говорят, но все жестоко ошибаются. Дело в том, что люди не могут себе представить близких отношений между мужчиной и женщиной иначе,
как только в одной форме, а между тем я действительно и теперь люблю Раису Павловну
как замечательно умную женщину, с совершенно особенным темпераментом. Мы с ней были даже на «ты», но между нами ничего не могло быть такого, в чем бы я мог упрекнуть себя…
— Нет, уж позвольте, Альфред Иосифович… Я всегда жила больше в области фантазии, а теперь в особенности. Благодаря Раисе Павловне я
знаю слишком много для моего возраста и поэтому не обманываю себя относительно будущего, а хочу только все видеть, все испытать, все пережить, но в большом размере, а не на гроши и копейки. Разве стоит жить так,
как живут все другие?
— И я отлично вас понимаю, Нина Леонтьевна! — воскликнул Перекрестов. — Мне было достаточно увидать вас… И уж никогда я не сравню вас с другими женщинами!
Знаете, Нина Леонтьевна, Раиса Павловна считает себя самой умной женщиной и не подозревает,
как вы ей салазки смажете… Ха-ха! Вы сослужите русскому горному делу золотую службу, Нина Леонтьевна!
— Да мне-то
какое дело? Конечно, надувал и еще сто дур надует, а все-таки я его люблю. Если бы ты, Эминька,
знала,
как я этого красивого мерзавца люблю! Право, я съела бы его или задушила бы, если бы могла… Глаза у него
какие, Эминька!
— Что же, Эминька, разве я не
знаю, что я глупенькая… «Галка»,
как Прозоров говорит. Все равно пропадать, так хоть месяц поживу в свое удовольствие!
— Меня все обманывают, — шептала несчастная девушка, глотая слезы. — И теперь мое место занято,
как всегда. Директор лжет, он сам приглашал меня… Я буду жаловаться!.. О, я все
знаю, решительно все! Но меня не провести! Да, еще немножко подождите… Ведь уж он приехал и все
знает.
— Зачем ты обманываешь меня, голубчик? Я не за этим пришла… Мне хочется на прощанье много тебе высказать, потому что… вероятно, больше нам уже не придется встретиться, хотя и я —
как ты, конечно,
знаешь — тоже уезжаю.
— Я
знаю твой выбор, — тихо заговорила Раиса Павловна, глядя прямо в лицо Луши. — И
знала его гораздо раньше, чем ты думаешь. Но дело не в этом. Я пришла поговорить с тобой… ну,
как это тебе сказать? — поговорить,
как мать с дочерью.
— Я уж, право, не
знаю, господа,
как быть с вами, — вертелся Прейн,
как береста на огне. — Пожалуй, медведя мы можем убить и без Евгения Константиныча… Да?.. А вы, Сарматов, не унывайте: спектакль все-таки не пропадет. Все, вероятно, с удовольствием посмотрят на ваши успехи…
— А потом?.. Что стоило вам предупредить меня… а я тут бог
знает что передумала и даже несколько раз проклинала вас,
как изменника. Вы мне много крови испортили…
Тетюева я давно
знал как умного человека, но познакомиться с ним ближе мне как-то не удавалось до сих пор.
— А
как же Нина Леонтьевна? Ведь она все
узнает, и тогда… нелепая история может произойти.
— А… это ты, Иуда! — бормотал Прозоров, выделывая вензеля ногами. —
Знаешь, что я тебе скажу: я тебя люблю… да, люблю за чистоту типа,
как самородок подлости. Ха-ха!
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То
знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время
знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь
узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы
знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Приятно дерзкой эпиграммой // Взбесить оплошного врага; // Приятно зреть,
как он, упрямо // Склонив бодливые рога, // Невольно в зеркало глядится // И
узнавать себя стыдится; // Приятней, если он, друзья, // Завоет сдуру: это я! // Еще приятнее в молчанье // Ему готовить честный гроб // И тихо целить в бледный лоб // На благородном расстоянье; // Но отослать его к отцам // Едва ль приятно будет вам.