Неточные совпадения
— Если бы Лаптев ехал только с генералом Блиновым да с Прейном — это все были бы пустяки, а тут замешалась особа. Кто она? Что ей
за дело до нас?
— И опять глупо: этакую новость сообщил! Кто же этого не знает… ну, скажите, кто этого не знает? И Вершинину, и Майзелю, и Тетюеву, и всем давно хочется столкнуть нас с места; даже я
за вас не могу поручиться в этом случае, но это — все пустяки и не в том
дело. Вы мне скажите: кто эта особа, которая едет с Блиновым?
— Знаю, знаю… — торопливо отозвался Прозоров, взбивая на голове волосы привычным жестом. — Знаю, что
за делом, только не знаю,
за каким…
Афанасья, худая и длинная особа, с костлявыми руками и узким злым лицом, молча принялась
за дело.
— А что, Лукреция, Яшка Кормилицын все еще ухаживает
за тобой? Ах, бисов сын! Ну, да ничего,
дело житейское, а он парень хороший — как раз под дамское седло годится. А все-таки враг горами качает...
Жена Прозорова скоро разглядела своего мужа и мирилась с своей мудреной долей только ради детей. Мужа она уважала как пассивно-честного человека, но в его уме разочаровалась окончательно. Так они жили год
за годом с скрытым недовольством друг против друга, связанные привычкой и детьми. Вероятно, они так дотянули бы до естественной развязки, какая необходимо наступает для всякого, но, к несчастью их обоих, выпал новый случай, который перевернул все вверх
дном.
Капля
за каплей она прививала девочке свой мизантропический взгляд на жизнь и людей, стараясь этим путем застраховать ее от всяких опасностей; в каждом
деле она старалась показать прежде всего его черную сторону, а в людях — их недостатки и пороки.
Целый
день Родиона Антоныча был испорчен: везде и все было неладно, все не так, как раньше. Кофе был пережарен, сливки пригорели;
за обедом говядину подали пересушенную, даже сигара, и та сегодня как-то немного воняла, хотя Родион Антоныч постоянно курил сигары по шести рублей сотня.
Именно, Прейн назначил внезапную ревизию заводоуправления и послал
за Тетюевым как раз в тот момент, когда старик только что сел обедать — самое священное время тетюевского
дня.
Тогда взялся
за эту распрю Родион Антоныч и покончил ее в несколько
дней: подыскал несколько подходящих старичков, усовестил их, наобещал золотые горы, и те подмахнули
за все общество.
Горемыкин, несмотря на свои физические немощи и плохое зрение, всегда сам наблюдал
за производившимися работами, а теперь в особенности, потому что
дело было спешное.
— Да нам до других заводов
дела нет: там свои управители есть, и пусть отдуваются. Да Лаптев едва ли и поедет от нас… Нам придется
за всех здесь муку принимать.
— Уж это что говорить, знамо
дело, что все барином дышим! — согласился
за всех кто-то в толпе.
Его гений не знал меры и границ: в Америке на всемирной выставке он защищал интересы русской промышленности, в последнюю испанскую войну ездил к Дон-Карлосу с какими-то дипломатическими представлениями, в Англии «поднимал русский рубль», в Черногории являлся борцом
за славянское
дело, в Китае защищал русские интересы и т. д.
В это время прибежал лакей, разыскивавший Прейна по всему дому, и интересный разговор остался недоконченным. Евгений Константиныч кушали свой утренний кофе и уже два раза спрашивали Альфреда Осипыча. Прейн нашел своего повелителя в столовой, где он
за стаканом кофе слушал беседу генерала на тему о причинах упадка русского горного
дела.
Летучий сидел уже с осовелыми, слипавшимися глазами и смотрел кругом с философским спокойствием, потому что его роль была
за обеденным столом, а не
за кофе. «Почти молодые» приличные люди сделали серьезные лица и упорно смотрели прямо в рот генералу и, по-видимому, вполне
разделяли его взгляды на причины упадка русского горного
дела.
Такой особенностью Евгения Константиныча служила уже упомянутая нами взбалмошность: никто не мог поручиться
за его завтрашний
день.
— А я так рад был видеть тебя, — заговорил генерал после длинной паузы. — Кроме того, я надеялся кое-что разузнать от тебя о том
деле, по которому приехал сюда, то есть я не хочу во имя нашей дружбы сделать из тебя шпиона, а просто… ну, одним словом, будем вместе работать. Я взялся
за дело и должен выполнить его добросовестно. Если хочешь, я продался Лаптеву, как рабочий, но не продавал ему своих убеждений.
— Однако будет, господа, толковать о пустяках, — остановил эти препирательства Майзель. — Приступимте к
делу; Авдей Никитич,
за вами первое слово. Вы уж высказали мысль о необходимости действовать вместе, и теперь остается только выработать самую форму нашего протеста, чтобы этим дать
делу сразу надлежащий ход. Как вы полагаете, господа?
— Нет, это ты, ваше превосходительство, неправильно говоришь, — отрезал Ермило Кожин, когда генерал кончил. — Конечно, мы люди темные, не ученые, а ты — неправильно. И насчет покосу неправильно, потому мужику лошадь с коровою первое
дело… А десятинки две ежели у мужика есть, так он от свободности и пашенку распашет — не все же на фабрике да по куреням болтаться. Тоже вот насчет выгону… Наша заводская лошадь зиму-то зимскую
за двоих робит, а летом ей и отдохнуть надо.
Вечером этого же
дня генерал послал
за Родионом Антонычем, который и явился в генеральский флигель с замирающим сердцем. Генерал принял его сухо, даже строго. Наружность Родиона Антоныча произвела на него отталкивающее впечатление, хотя он старался подавить в себе это невольное чувство, желая отнестись к секретарю Горемыкина вполне беспристрастно.
Игра втемную началась. Каждая сторона старалась сохранить
за собой все выгодные стороны своей позиции, и генерал скоро почувствовал, что имеет
дело с очень опытным и сильным противником, тем более что
за ним стояла Раиса Павловна и отчасти Прейн. Из объяснений Родиона Антоныча он вынес на первый раз очень немного, потому что
дело требовало рассмотрения массы документов, статистического материала и разных специальных сведений.
Дело в том, что Прейн серьезно взялся
за дело и повел его опытной рукой.
Я скажу прямо, Евгений Константиныч: Платон Васильич, как все добрые люди, позволяет себя водить
за нос разным пройдохам и доморощенным дельцам и смотрит на
дело из вторых рук.
Луша засмеялась и замолчала. Лаптев заложил ногу
за ногу, начал жаловаться на одолевавшую его скуку, на глупые
дела, с которыми к нему пристает генерал каждый
день, и кончил уверением, что непременно уехал бы завтра же в Петербург, если бы не сегодняшняя встреча.
— Виталий Кузьмич! Виталий Кузьмич!.. — шептал Сахаров, удерживая Прозорова
за рукав. — Это
дело нужно оставить… Ей-богу, так: оставить. Выпьемте лучше по рюмочке…
Несомненный успех первой аудиенции служил ручательством
за успех всего
дела; теперь оставалось только устроить счастливую поездку набоба по заводам — и
дело в шляпе.
Днем он не имел возможности поговорить с Лушей,
за исключением двух-трех случайно брошенных фраз; девушка точно с намерением избегала его общества и под разными предлогами ловко увертывалась от него.
— Хочешь быть моей женой, Луша? — шептал потерявший голову набоб. — Я все тебе отдам… Вот все, что отсюда можно видеть
днем. Это все будет твое…
за одно твое ласковое слово.
Такой оборот
дела поставил генерала в совершенный тупик: ему тоже следовало ехать
за Ниной Леонтьевной, но Лаптев еще оставался в горах. Бросить набоба в такую минуту, когда предстоял осмотр заводов, значило свести все
дело на нет. Но никакие просьбы, никакие увещания не привели ни к чему, кроме самых едких замечаний и оскорблений.
Губить русское горное
дело из-за таких пустяков, во всяком случае, не стоило, тем более что столько уже было сделано и оставалось только подвести итоги.
Очевидно, набоб высказывает самые серьезные намерения относительно Луши, и теперь
дело за согласием Луши…
Ведь они умные только
за обедами да
за завтраками, а тут нужно будет
дело делать.
Родион Антоныч не смутился и пункт
за пунктом принялся разбивать обвинения своих противников, причем воодушевился настолько, что удивил всех своей смелостью и отчетливым знанием
дела.
К передрягам и интригам «большого» и «малого» двора m-lle Эмма относилась совсем индифферентно, как к
делу для нее постороннему, а пока с удовольствием танцевала, ела
за четверых и не без удовольствия слушала болтовню Перекрестова, который имел на нее свои виды, потому что вообще питал большую слабость к женщинам здоровой комплекции, с круглыми руками и ногами.
— Мы люди умные и отлично поймем друг друга, — говорил гнусавым голосом Перекрестов, дергая себя
за бороденку. — Я надеюсь, что разные охи и вздохи для нас совсем лишние церемонии, и мы могли бы приступить к
делу прямо, без предисловий. Нынче и книги без предисловий печатаются: открывай первую страницу и читай.
Про свою жизнь не буду тебе рассказывать — слишком много глупостей, или, вернее, одна сплошная глупость, хотя я всегда слыла
за особу, которая умеет обделывать свои
дела и ни перед чем не остановится.
Единственным утешением оставалось сознание, что окружавшие меня люди, с которыми мне приходилось иметь
дело, ничем не лучше,
за исключением разве того, что они в большинстве случаев были непроходимо глупы.
— Не понимаю, не понимаю, не понимаю! — кричал Прейн, схватившись
за голову. — Какое
дело? куда уехал?..
Растроганная и умиленная неожиданным успехом, Раиса Павловна на мгновение даже сделалась красивой женщиной, всего на одно мгновение лицо покрылось румянцем, глаза блестели, в движениях сказалось кокетство женщины, привыкшей быть красивой. Но эта красота была похожа на тот солнечный луч, который в серый осенний
день на мгновение прокрадывается из-за бесконечных туч, чтобы в последний раз поцеловать холоднеющую землю.
По сдержанному выражению лица Раисы Павловны Прейн понял с своей обычной проницательностью, что ее смущает: ей хотелось окончательно уничтожить Нину Леонтьевну, а назначение Тетюева в Петербург будет принято «болванкой»
за дело ее рук.
— Это наша общая цель, генерал, и мы будем работать в этом направлении, — ораторствовал Прейн, шагая по кабинету с заложенными
за спину руками. — Нам нужно дорожить каждым хорошим человеком в таком громадном
деле, и я беру на себя смелость обратить ваше особенное внимание, что нам прежде всего важно привлечь к этой работе освежающие элементы.
На другой
день после парадного обеда генерал Блинов уехал из Кукарского завода, а
за ним потянулась длинным хвостом нахлынувшая с Лаптевым на Урал челядь. Так после веселого ужина или бала прислуга выметает разный сор из комнаты! Этот человеческий хлам выметал сам себя из зала недавнего пиршества.
Неточные совпадения
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, //
За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он
за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с
девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И
день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый
день; //
За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
Два
дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала
за ним она, // Как тень иль верная жена.
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны песни, хоровод; // В
день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух был потребен, // И
за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.