Театральная суматоха была нарушена трагико-комическим эпизодом, который направлен был рукой какого-то шутника против Сарматова. Именно, во
время одной репетиции, когда все актеры были в сборе, на сцене неожиданно появилась Прасковья Семеновна, украшенная розовыми бантиками.
Неточные совпадения
Славное было
время, хотя Блинов был
один из самых тупых студентов.
Отец и дед Тетюева служили управителями в Кукарском заводе и прославились в темные
времена крепостного права особенной жестокостью относительно рабочих; под их железной рукой стонали и гнулись в бараний рог не
одни рабочие, а весь штат заводских служащих, набранных из тех же крепостных.
Но, как на грех, в это
время ему подвернулась
одна девушка из хорошего семейства, которая отнеслась с большим сочувствием к его ученому горю.
Раиса Павловна умела принять и важное сановное лицо, проезжавшее куда-нибудь в Сибирь, и какого-нибудь члена археологического общества, отыскивавшего по Уралу следы пещерного человека, и всплывшего на поверхность миллионера, обнюхивавшего подходящее местечко на Урале, и какое-нибудь сильное чиновное лицо, выкинутое на поверхность безличного чиновного моря
одной из тех таинственных пертурбаций, какие
время от
времени потрясают мирный сон разных казенных сфер, — никто,
одним словом, не миновал ловких рук Раисы Павловны, и всякий уезжал из господского дома с неизменной мыслью в голове, что эта Раиса Павловна удивительно умная женщина.
Один из них
время от
времени снимал какую-то пеструю шапочку без козырька и раскланивался на обе стороны.
Последний все
время сидел как на иголках: у бедного ходили круги в глазах при
одной мысли о том, что его ждет вечером у семейного очага.
Нужно сказать, что все
время, как приехал барин, от господского дома не отходила густая толпа, запрудившая всю улицу.
Одни уходили и сейчас же заменялись другими. К вечеру эта толпа увеличивалась и начинала походить на громадное шевелившееся животное. Вместе с темнотой увеличивалась и смелость.
Раиса Павловна, может быть,
одна из всех несколько понимала предательскую натуру Перекрестова и подозрительно следила за ним все
время.
— Вы давеча упрекнули меня в неискренности… Вы хотите знать, почему я все
время никуда не показывалась, — извольте! Увеличивать своей особой сотни пресмыкающихся пред
одним человеком, по моему мнению, совершенно лишнее. К чему вся эта комедия, когда можно остаться в стороне? До вашего приезда я, по свойственной всем людям слабости, завидовала тому, что дается богатством, но теперь я переменила свой взгляд и вдвое счастливее в своем уголке.
— Оставимте это, Евгений Константиныч, — отвечал он. — Говоря откровенно, и я не совсем был прав, хотя и не виноват…
Одним словом, пустяки и вздор, о котором не хочется вспоминать; а чтоб загладить неприятное впечатление этих пустяков, займемся делом серьезно.
Времени уже много потеряно…
Каким образом об этих сношениях было узнано — это известно одному богу; но кажется, что сам Наполеон разболтал о том князю Куракину во
время одного из своих petits levе́s. [Интимных утренних приемов (франц.).] И вот в одно прекрасное утро Глупов был изумлен, узнав, что им управляет не градоначальник, а изменник, и что из губернии едет особенная комиссия ревизовать его измену.
В это
время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал и, медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным и торжественным взглядом. Он был родом серб, как видно было из его имени.
— Раз нам не везет, надо искать. Я, может быть, снова поступлю служить — на «Фицроя» или «Палермо». Конечно, они правы, — задумчиво продолжал он, думая об игрушках. — Теперь дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить. Все это так, а жаль, право, жаль. Сумеешь ли ты прожить без меня
время одного рейса? Немыслимо оставить тебя одну.
Дай же, я думаю, хоть и упущу на
время одно, зато другое схвачу за хвост, — своего-то, своего-то по крайности не упущу.
Неточные совпадения
Оба подходят в
одно время и сталкиваются лбами.
Один ответ до
времени: // «А ты леску продай!» // И вахлаки надумали // Свои луга поемные // Сдать старосте — на подати:
Стародум. В
одном. Отец мой непрестанно мне твердил
одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое
время. На все прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы.
"Была в то
время, — так начинает он свое повествование, — в
одном из городских храмов картина, изображавшая мучения грешников в присутствии врага рода человеческого.
Некоторое
время Угрюм-Бурчеев безмолвствовал. С каким-то странным любопытством следил он, как волна плывет за волною, сперва
одна, потом другая, и еще, и еще… И все это куда-то стремится и где-то, должно быть, исчезает…