Неточные совпадения
«По рукоположении меня 4-го февраля 1831 года преосвященным Гавриилом в иерея получил я от него
сию книгу в подарок за мое
доброе прохождение семинарских наук и за поведение».
Немало
сему все мы смеялись, хотя я, впрочем, находил в
сем более печального и трагического, нежели комедийной веселости, способной тешить. Начинаю замечать во всех значительную смешливость и легкомыслие, в коих
доброго не предусматриваю.
Я сказал, сколь
сие сладко — согревать беззащитное тело детей и насаждать в души их семена
добра.
Чего эти слезы? —
сие ее тайна, но для меня не таинственна
сия твоя тайна, жена
добрая и не знающая чем утешать мужа своего, а утехи Израилевой, Вениамина малого, дать ему лишенная.
Что же
сие полотняное бегство означает? означает оно то, что попадья моя выходит наипервейшая кокетка, да еще к тому и редкостная, потому что не с
добрыми людьми, а с мужем кокетничает.
Одна спешность
сия сама по себе уже не много
доброго предвещала, ибо на
добро у нас люди не торопливы, а власти тем паче, но, однако, я ехал храбро.
Напротив, все идет вперемежку, так что даже и интерес ни на минуту не ослабевает: то оболгут
добрые люди, то начальство потреплет, то Троадию скорбноглавому в науку меня назначат, то увлекусь ласками попадьи моей, то замечтаюсь до самолюбия, а время в
сем все идет да идет, и к смерти все ближе да ближе.
16-го августа. Был у нового владыки. Мужчина, казалось, весьма рассудительный и характерный. Разговаривали о состоянии духовенства и приказали составить о
сем записку. Сказали, что я рекомендован им прежним владыкой с отличной стороны. Спасибо тебе, бедный и злопобежденный дедуня, за
доброе слово!
9-го августа. Зачал сочинять повесть из своего духовного быта.
Добрые мне женщины наши представляются вроде матери моей, дочери заштатного дьякона, всех нас своею работой кормившей; но когда думаю — все это вижу живообразно, а стану описывать — не выходит. Нет, я к
сему неспособен!
Дабы не допустить его до суда тех архиерейских слуг, коих великий император изволил озаглавить „лакомыми скотинами“ и „несытыми татарами“, я призвал к себе и битого и небитого и настоятельно заставил их поклониться друг другу в ноги и примириться, и при
сем заметил, что дьякон Ахилла исполнил
сие со всею весьма
доброю искренностью.
Приехали на Святки семинаристы, и сын отца Захарии, дающий приватные уроки в
добрых домах, привез совершенно невероятную и дикую новость: какой-то отставной солдат, притаясь в уголке Покровской церкви, снял венец с чудотворной иконы Иоанна Воина и, будучи взят с тем венцом в доме своем, объяснил, что он этого венца не крал, а что, жалуясь на необеспеченность отставного русского воина, молил
сего святого воинственника пособить ему в его бедности, а святой, якобы вняв
сему, проговорил: „Я их за это накажу в будущем веке, а тебе на вот покуда это“, и с
сими участливыми словами снял будто бы своею рукой с головы оный драгоценный венец и промолвил: „Возьми“.
Просвирня Препотенская, маленькая старушка с крошечным личиком и вечно изумленными
добрыми глазками, покрытыми бровями, имеющими фигуру французских апострофов, извинилась пред Дарьяновым, что она не слыхала, как он долго стучал, и непосредственно за
сим пригнулась к нему над столом и спросила шепотом...
«Да; мы народ не лиходейный, но
добрый», — размышлял старик, идучи в полном спокойствии служить раннюю обедню за
сей народ не лиходейный, но
добрый. Однако же этот покой был обманчив: под тихою поверхностью воды, на дне, дремал крокодил.
Сия добрая, но бесхарактерная женщина, которая сама не могла быть допущена в скит, чуть лишь проснулась и узнала о преставившемся, вдруг прониклась столь стремительным любопытством, что немедленно отрядила вместо себя в скит Ракитина, с тем чтобы тот все наблюдал и немедленно доносил ей письменно, примерно в каждые полчаса, о всем, что произойдет.
Неточные совпадения
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и
добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем
сим вкушает мир.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому поем, тому
добро // И слава!» Но сулит утраты //
Сей песни жалостный напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из
доброй воли, // Но взор
сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
Так думал молодой повеса, // Летя в пыли на почтовых, // Всевышней волею Зевеса // Наследник всех своих родных. — // Друзья Людмилы и Руслана! // С героем моего романа // Без предисловий,
сей же час // Позвольте познакомить вас: // Онегин,
добрый мой приятель, // Родился на брегах Невы, // Где, может быть, родились вы // Или блистали, мой читатель; // Там некогда гулял и я: // Но вреден север для меня.
Ничего не было в нем ровно: ни злодейского, ни
доброго, и что-то страшное являлось в
сем отсутствии всего.