Неточные совпадения
Не смей, и
не надо!» Как же
не надо? «Ну, говорю, благословите: я потаенно от самого отца Захарии его трость супротив
вашей ножом слегка на вершок урежу, так что отец Захария этого сокращения и знать
не будет», но он опять: «Глуп, говорит, ты!..» Ну, глуп и глуп,
не впервой мне это от него слышать, я от него этим
не обижаюсь, потому он заслуживает, чтоб от него снесть, а я все-таки вижу, что он всем этим недоволен, и мне от этого пребеспокойно…
— Да я нестерпимо любопытен предвидеть, в чем сие будет заключаться. Урезать он мне
вашу трость
не хотел позволить, сказал: глупость; метки я ему советовал положить, он тоже и это отвергнул. Одно, что я предвижу…
Прошу вас, — сказал я с поклоном, — все вы, здесь собравшиеся достопочтенные и именитые сограждане, простите мне, что
не стратига превознесенного воспомнил я вам в нашей беседе в образ силы и в подражание, но единого от малых, и если что смутит вас от сего, то отнесите сие к моей малости, зане грешный поп
ваш Савелий, назирая сего малого,
не раз чувствует, что сам он пред ним
не иерей Бога вышнего, а в ризах сих, покрывающих мое недостоинство, — гроб повапленный.
Я все это слышал из спальни, после обеда отдыхая, и, проснувшись, уже
не решился прерывать их диспута, а они один другого поражали: оный ритор, стоя за разум Соломона, подкрепляет свое мнение словами Писания, что „Соломон бе мудрейший из всех на земли сущих“, а моя благоверная поразила его особым манером: „Нечего, нечего, — говорит, — вам мне ткать это
ваше: бе, да рече, да пече; это
ваше бе, — говорит, — ничего
не значит, потому что оно еще тогда было писано, когда отец Савелий еще
не родился“.
Ездил в Плодомасовку приносить мою благодарность; но Марфа Андревна
не приняла, для того, сказал карлик Никола, что она
не любит, чтоб ее благодарили, но к сему, однако, прибавил: „А вы, батюшка, все-таки отлично сделали, что изволили приехать, а то они неспокойны были бы насчет
вашей неблагодарности“.
Я вот, — говорит, — и то-то, и то-то, да и, наконец, я-де
не Николай Угодник, я-де овсом
не торгую!“ Этого я
не должен был стерпеть и отвечал: „Я
вашему превосходительству, как человеку в делах веры
не сведущему, прежде всего должен объяснить, что Николай Угодник был епископ и ничем
не торговал.
— А отчего же мне и
не солидничать, когда мне талия моя на то позволяет? — отозвался
не без важности Ахилла. — Вы с лекарем нагадили, а я
ваши глупости исправил; влез к Варнавке в окошко, сгреб в кулечек все эти кости…
— Нет,
не ужасно, а ты в самом деле бойся, потому что мне уж это
ваше нынешнее вольномыслие надоело и я еще вчера отцу Савелью сказал, что он
не умеет, а что если я возьмусь, так и всю эту вольнодумную гадость, которая у нас завелась, сразу выдушу.
Я, разумеется, встревожился, а он меня успокаивает: «
Не про самих про вас, говорит, а про
ваших мертвых людей, которых вы у себя содержите».
«Нет-с, говорю,
не хочу и вовсе
не интересуюсь
вашими доказательствами», и сейчас же пошел к Бизюкиным, чтобы поскорей рассказать все это Дарье Николаевне.
— Врет она,
ваша Дарья Николаевна, — ничего она ни от кого
не вынесла!
—
Не только слушаю, но с каждым
вашим словом усугубляю мое любопытство.
— Чтобы
вашу мать
не огорчать.
— Да, в
вашем доме, но
не у вас, а у Александрины.
— Ах, отец Савелий! Время, государь, время! — карлик улыбнулся и договорил, шутя: — А к тому же и строгости надо мной,
ваше высокопреподобие, нынче
не стало; избаловался после смерти моей благодетельницы. Что? хлеб-соль готовые, кров теплый, всегда ленюсь.
«
Не извольте, — говорю, — сударыня, обращать взоров
ваших на эту слабость, это я так, сдуру, эти мои слезы пролил».
— Да, разумеется,
не годится: какой же шут теперь лечится от пореза травой. А впрочем, может быть еще есть и такие ослы. А где же это
ваш муж?
Мы ведь с ним большие были приятели, да после из глупости немножко повздорили; но все-таки я вам откровенно скажу,
ваш муж
не по вас.
— Отчего ж? другие из наших берут. А это, вероятно,
ваш фруктик? — вопросил он, указав на вошедшего нарядного Ермошку, и,
не ожидая ответа, заговорил к нему...
— Как
не сын
ваш: а кто же он такой?
— Послушайте, Бизюкина, ведь этак, маточка, нельзя! — начал он, взяв ее бесцеремонно за руку. — Посудите сами, как вы это
вашего подлого мальчишку избаловали: я его назвал поросенком за то, что он князю все рукава облил, а он отвечает: «Моя мать-с
не свинья, а Аксинья». Это ведь, конечно, всё вы виноваты, вы его так наэмансипировали? Да?
— Я вам сказал: «
Ваше сиятельство, премилостивейший мой князь! Так со старыми товарищами нельзя обходиться, чтоб их бросать: так делают только одни подлецы». Сказал я вам это или
не сказал?
— Ага! вы помните! Ну так вы тоже должны помнить как я вам потом развил мою мысль и доказал вам, что вы, наши принцы égalité, [Равенство (франц.).] обратясь теперь к преимуществам своего рода и состояния по службе, должны
не задирать носов пред нами, старыми монтаньярами и бывшими
вашими друзьями. Я вам это все путем растолковал.
— Вы решились взять меня с собою вроде письмоводителя… То есть, если по правде говорить, чтобы
не оскорблять вас лестию, вы
не решились этого сделать, а я вас заставил взять меня. Я вас припугнул, что могу выдать
ваши переписочки кое с кем из наших привислянских братий.
— Ничего, князь:
не вздыхайте. Я вам что тогда сказал в Москве на Садовой, когда держал вас за пуговицу и когда вы от меня удирали, то и сейчас скажу:
не тужите и
не охайте, что на вас напал Термосесов. Измаил Термосесов вам большую службу сослужит. Вы вон там с
вашею нынешнею партией, где нет таких плутов, как Термосесов, а есть другие почище его, газеты заводите и стремитесь к тому, чтобы
не тем, так другим способом над народишком инспекцию получить.
— Нет… я
не ушел и
не могу… потому что
ваш Ермошка…
— Я… как
вашей милости будет угодно, а я
не подпишу, — залепетал мещанин и уронил нарочно перо на пол.
—
Ваше высокородие, смилуйтесь,
не понуждайте! Ведь из моей просьбы все равно ничего
не будет!
— Узнал этот господчик, — продолжал Туганов, — что у
вашего архиерея никто никогда
не обедал, и пошел пари в клубе с полицеймейстером, что он пообедает, а старик-то на грех об этом и узнай!..
— Нет, горестно страдаем! вы громко и свободно проповедуете, что надо, чтобы веры
не было, и вам это сходит, а мы если только пошепчем, что надо, чтобы лучше
ваших учений
не было, то…
— Скажите, какие глупости! Тут надо смотреть, а
не читать. Я, знаете, как вчера всех
ваших посмотрел и послушал… просто ужас.
— Сядьте; это вам ничего
не поможет! — приглашал Термосесов. — Надо кончить дело миролюбно, а то я теперь с этим
вашим письмецом, заключающим указания; что у вас в прошедшем хвост
не чист, знаете куда могу вас спрятать? Оттуда уже ни полячишки, ни кузина Нина
не выручат.
— Да-с; читает часы и паремии, но обычая своего
не изменяют и на политичный вопрос владыки: «В чем ты провинился?» еще политичнее, яко бы по непонятливости, ответил: «В этом подряснике,
ваше преосвященство», и тем себе худшее заслужили, да-с!
И еще велел всем вам поклониться господин Термосесов; он встретился со мной в городе: катит куда-то шибко и говорит: «Ах, постой, говорит, пожалуйста, дьякон, здесь у ворот: я тебе штучку сейчас вынесу:
ваша почтмейстерша с дочерьми мне пред отъездом свой альбом навязала, чтоб им стихи написать, я его завез, да и назад переслать
не с кем.
— «Ты
не трус?» — «Никак нет, говорит,
ваше высокоблагородие».
—
Не наречен был дерзостным пророк за то, что он, ревнуя, поревновал о вседержителе. Скажи же им: так вам велел сказать
ваш подначальный поп, что он ревнив и так умрет таким, каким рожден ревнивцем. А более со мной
не говори ни слова о прощении.
Советы
ваши благие помню и содержу себя в постоянном у всех почтении, на что и имеете примету в том московском лампопе, которого пить
не захотел.
Насчет же
вашего несчастия, что вы еще в запрещении и
не можете о себе на литургии молиться, то, пожалуйста, вы об этом нимало
не убивайтесь, потому что я все это преестественно обдумал и дополнил, и Вседержитель это видит.
— Ах! вы этак меня с своим новым протопопом совсем с толку собьете! Там так, а тут этак: да мне всех этих
ваших артикулов всю жизнь
не припомнить, и я лучше буду один порядок держать.