Неточные совпадения
23 марта. Сегодня, в Субботу Страстную, приходили причетники и дьякон. Прохор просит, дабы неотменно идти со крестом на Пасхе и по домам раскольников, ибо несоблюдение
сего им в ущерб. Отдал им из своих денег сорок рублей, но не пошел на
сей срам, дабы принимать деньги у мужичьих ворот как подаяние. Вот теперь уже рясу свою
вижу уже за глупость, мог бы и без нее обойтись, и было бы что причту раздать пообильнее. Но думалось: „нельзя же комиссару и без штанов“.
Столь этою мыслью желанною увлекаюсь, что,
увидев, как Наташа, шаля, села на качели, кои кухаркина девочка под яблонью подцепила, я даже снял те качели, чтобы
сего вперед не случилось, и наверх яблони закинул с величайшим опасением, чему Наташа очень много смеялася.
9-го августа. Зачал сочинять повесть из своего духовного быта. Добрые мне женщины наши представляются вроде матери моей, дочери заштатного дьякона, всех нас своею работой кормившей; но когда думаю — все это
вижу живообразно, а стану описывать — не выходит. Нет, я к
сему неспособен!
Значит, не я один
сие вижу, и другие
видят, но отчего же им всем это смешно, а моя утроба
сим до кровей возмущается.
Но ничего я отвечать не мог, потому что каждое движение губ моих встречало грозное „молчи!“ Избыхся всех лишних, и
се, возвратясь, сижу как крапивой выпоронная наседка, и твержу себе то слово: „молчи!“, и
вижу, что слово
сие разумно.
1-го января 1857 года. Совсем не узнаю себя. Семь лет и строки сюда не вписал. Житие мое странное, зане житие мое стало сытое и привольное. Перечитывал все со дня преподобия своего здесь написанное. Достойно замечания, сколь я стал иначе ко всему относиться за
сии годы. Сам не воюю, никого не беспокою и себе никакого беспокойства не
вижу. „Укатали сивку крутые горки“, и против рожна прати более не охота.
Вижу, что нечто дивное на Руси зреет и готовится систематически; народу то потворствуют и мирволят в его дурных склонностях, то внезапно начинают сборы податей, и поступают тогда беспощадно, говоря при
сем, что
сие „по царскому указу“.
Прилично,
видите,
сие городничему на воровство посылать, хотя бы и ради потехи!
„Ну, — говорю, — а если бы двадцать?“ — „Ну, а с двадцатью, — говорит, — уж нечего делать — двадцать одолеют“ — и при
сем рассказал, что однажды он, еще будучи в училище, шел с своим родным братом домой и одновременно с проходившею партией солдат
увидели куст калины с немногими ветками
сих никуда почти не годных ягод и устремились овладеть ими, и Ахилла с братом и солдаты человек до сорока, „и произошла, — говорит, — тут между нами великая свалка, и братца Финогешу убили“.
12-го августа. Дьякон Ахилла все давно что-то мурлычит. Недавно узнал, что это он вступил в польский хор и поет у Кальярского, басом, польские песни. Дал ему честное слово, что донесу о
сем владыке; но простил, потому что
вижу, что это учинено им по его всегдашнему легкомыслию.
Предводитель Туганов по
сему случаю секретно запротестовал и написал, что
видит это действие неразумным и предпринимаемым единственно для колебания веры и для насмешки над духовенством.
Вчерашняя усталость оказала ему хорошую услугу: он крепко спал,
видел мирные сны и, проснувшись утром, рассуждал, что авось-либо вся его вчерашняя тревога напрасна, авось-либо господь пронесет эту тучку, как он до
сих пор проносил многие другие, от которых никому вреда не бывало.
Но все же, однако, я, милостивые государи, до
сих пор хоть и плакал, но шел; но тут, батушка, у крыльца господского, вдруг смотрю,
вижу стоят три подводы, лошади запряжены разгонные господские Марфы Андревны, а братцевы две лошаденки сзади прицеплены, и на телегах
вижу весь багаж моих родителей и братца.
И протопоп рассказал жене все, что было с ним у Гремучего ключа, и добавил, что отныне он живет словно вторую жизнь, не свою, а чью-то иную, и в
сем видит себе и урок и укоризну, что словно никогда не думал о бренности и ничтожестве своего краткого века.
Следуя его божественному примеру, я порицаю и осуждаю
сию торговлю совестью, которую
вижу пред собою во храме.
— Да-с, ну вот подите же! А по отца дьякона характеру,
видите, не все равно что село им в голову, то уж им вынь да положь. «Я, говорят, этого песика по особенному случаю растревоженный домой принес, и хочу, чтоб он в означение
сего случая таким особенным именем назывался, каких и нет»
Народ, шумя, напирал и ломился на крыльцо, желая
видеть и черта, который расколол херувима, да и дьякона, совершившего поимкой этого черта до
сих пор никому не удавшийся подвиг.
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не
видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На
сем лице лишь гнева след…
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о
сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его
увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
Сами изволили
видеть, как старались, когда пахали и
сеяли: по чапорухе водки приказали подать».
— Подлец, до
сих пор еще стоит! — проговорил он сквозь зубы и велел Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы нельзя было
видеть экипажа со стороны господского двора.
Видит теперь все ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена
сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки.