Неточные совпадения
За ширмами
стояла полуторная кровать игуменьи с прекрасным замшевым матрацем, ночной столик, небольшой шкаф с книгами и два мягкие кресла; а по другую сторону ширм помещался богатый образник с несколькими лампадами, горевшими перед фамильными образами в дорогих ризах; письменный стол, обитый зеленым сафьяном с вытисненными по углам золотыми арфами, кушетка, две горки с хрусталем и несколько кресел.
— Пойдемте, — так же шепотом отвечали обе девушки и стали пробираться вслед
за Феоктистою к выходу. На дворе
стояли густые сумерки.
Возле Гловацкого, заложив
за спину руки,
стоит вольнонаемный конторщик, мещанин Нарцис Феодоров Перепелицын.
— Да. Это всегда так.
Стоит мне пожелать чего-нибудь от мужа, и этого ни
за что не будет.
— Что такое? что такое? — Режьте скорей постромки! — крикнул Бахарев, подскочив к испуганным лошадям и держа
за повод дрожащую коренную, между тем как упавшая пристяжная барахталась,
стоя по брюхо в воде, с оторванным поводом и одною только постромкою. Набежали люди, благополучно свели с моста тарантас и вывели, не входя вовсе в воду, упавшую пристяжную.
— Здравствуй, красавица! — проговорила
за плечами у Женни старуха Абрамовна, вошедшая с подносом, на котором
стояла высокая чайная чашка, раскрашенная синим с золотом.
— Ты послушай-ка!
Постой, мол, подожди, не скачи стрекозою-то, — проговорила Абрамовна, идя вслед
за Лизой по длинному и довольно темному коридору.
Оба окна в комнате у Ольги Сергеевны были занавешены зелеными шерстяными занавесками, и только в одном уголок занавески был приподнят и приколот булавкой. В комнате был полусвет. Ольга Сергеевна с несколько расстроенным лицом лежала в кровати. Возле ее подушек
стоял кругленький столик с баночками, пузыречками и чашкою недопитого чаю. В ногах, держась обеими руками
за кровать,
стояла Лиза. Глаза у нее были заплаканы и ноздерки раздувались.
В комнате не было ни чемодана, ни дорожного сака и вообще ничего такого, что свидетельствовало бы о прибытии человека
за сорок верст по русским дорогам. В одном углу на оттоманке валялась городская лисья шуба, крытая черным атласом, ватный капор и большой ковровый платок; да тут же на полу
стояли черные бархатные сапожки, а больше ничего.
В восемь часов утра начинался день в этом доме; летом он начинался часом ранее. В восемь часов Женни сходилась с отцом у утреннего чая, после которого старик тотчас уходил в училище, а Женни заходила на кухню и через полчаса являлась снова в зале. Здесь, под одним из двух окон, выходивших на берег речки,
стоял ее рабочий столик красного дерева с зеленым тафтяным мешком для обрезков.
За этим столиком проходили почти целые дни Женни.
В одиннадцать часов довольно ненастного зимнего дня, наступившего
за бурною ночью, в которую Лиза так неожиданно появилась в Мереве, в бахаревской сельской конторе, на том самом месте, на котором ночью спал доктор Розанов, теперь весело кипел не совсем чистый самовар. Около самовара
стояли четыре чайные чашки, чайник с обделанным в олово носиком, молочный кубан с несколько замерзшим сверху настоем, бумажные сверточки чаю и сахару и связка баранок. Далее еще что-то было завязано в салфетке.
Ну, — продолжала она после этого отступления, — болтаем мы
стоя, а
за колонной, совсем почти возле нас, начинается разговор, и слышу то мое, то твое имя.
—
За идею,
за идею, — шумел он. — Идею должно отстаивать. Ну что ж делать: ну, будет солдат! Что ж делать?
За идею права нельзя не
стоять; нельзя себя беречь, когда идея права попирается. Отсюда выходит индифферентизм: самое вреднейшее общественное явление. Я этого не допускаю. Прежде идея, потом я, а не я выше моей идеи. Отсюда я должен лечь
за мою идею, отсюда героизм, общественная возбужденность, горячее служение идеалам, отсюда торжество идеалов, торжество идей, царство правды!
Деревья, как расслабленные, тяжело дремали, опустив свои размягченные жаром листья, и колосистая рожь
стояла неподвижным зелено-бурым морем, изнемогая под невыносимым дыханием летнего бога, наблюдающего своим жарким глазом
за спешною химическою работою в его необъятной лаборатории.
Десерт
стоял на большом столе,
за которым на угольном диване сидела Ольга Сергеевна, выбирая булавкой зрелые ягоды малины; Зина, Софи и Розанова сидели в углу
за маленьким столиком, на котором
стояла чепечная подставка. Помада сидел поодаль, ближе к гостиной, и ел дыню.
— Ты ведь не знаешь, какая у нас тревога! — продолжала Гловацкая,
стоя по-прежнему в отцовском мундире и снова принявшись
за утюг и шляпу, положенные на время при встрече с Лизой. — Сегодня, всего с час назад, приехал чиновник из округа от попечителя, — ревизовать будет. И папа, и учители все в такой суматохе, а Яковлевича взяли на парадном подъезде
стоять. Говорят, скоро будет в училище. Папа там все хлопочет и болен еще… так неприятно, право!
Кроме лиц, вошедших в дом Гловацкого вслед
за Сафьяносом, теперь в зале был Розанов. Он был в довольно поношенном, но ловко сшитом форменном фраке, тщательно выбритый и причесанный, но очень странный. Смирно и потерянно, как семинарист в помещичьем доме,
стоял он, скрестив на груди руки, у одного окна залы, и по лицу его то там, то сям беспрестанно проступали пятна.
То Арапов ругает на чем свет
стоит все существующее, но ругает не так, как ругал иногда Зарницын, по-фатски, и не так, как ругал сам Розанов, с сознанием какой-то неотразимой необходимости оставаться весь век в пассивной роли, — Арапов ругался яростно, с пеною у рта, с сжатыми кулаками и с искрами неумолимой мести в глазах, наливавшихся кровью; то он ходит по целым дням, понурив голову, и только по временам у него вырываются бессвязные, но грозные слова,
за которыми слышатся таинственные планы мировых переворотов; то он начнет расспрашивать Розанова о провинции, о духе народа, о настроении высшего общества, и расспрашивает придирчиво, до мельчайших подробностей, внимательно вслушиваясь в каждое слово и стараясь всему придать смысл и значение.
Розанов с Араповым пошли
за Лефортовский дворец, в поле. Вечер
стоял тихий, безоблачный, по мостовой от Сокольников изредка трещали дрожки, а то все было невозмутимо кругом.
Ему отперли дверь и вслед
за тем снова тщательно заперли ее крепким засовом. Республика была полна французов, и в окрестностях
стояли гренадеры Серрюрье.
Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он с почтением
стоял возле матери
за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял перед образом: «но не моя, а твоя да совершится воля», и засыпал, носясь в нарисованном ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою волею железные цепи несносного рабства.
По целым часам он
стоял перед «Снятием со креста», вглядываясь в каждую черту гениальной картины, а Роберт Блюм тихим, симпатичным голосом рассказывал ему историю этой картины и рядом с нею историю самого гениального Рубенса, его безалаберность, пьянство, его унижение и возвышение. Ребенок
стоит, пораженный величием общей картины кельнского Дома, а Роберт Блюм опять говорит ему хватающие
за душу речи по поводу недоконченного собора.
Розанов отодвинул занавеску, потом отворил дверь,
за нею другую дверь и вышел из шкафа в чистенькую каморочку, где
стояла опрятная постель слуги и буфетный шкаф.
Родился он в Бердичеве; до двух лет пил козье молоко и ел селедочную утробку, которая валялась по грязному полу; трех лет
стоял, выпялив пузо, на пороге отцовской закуты; с четырех до восьми, в ермолке и широком отцовском ляпсардаке, обучался бердичевским специальностям: воровству-краже и воровству-мошенничеству, а девяти сдан в рекруты под видом двенадцатилетнего на основании присяжного свидетельства двенадцати добросовестных евреев, утверждавших
за полкарбованца, что мальчику уже сполна минуло двенадцать лет и он может поступить в рекруты
за свое чадолюбивое общество.
— Конечно, что же может быть пустее, как выдумка жить круговою порукою и
стоять друг
за друга.
Квартальный
стоял, подперши руки фертом, и ожидал, пока лакей снова появится из-за шкафа.
— С теориями петербургских молодых людей не согласен: готов даже
за неразрешимый брак
стоять.
После разрыва с Лизою Розанову некуда стало ходить, кроме Полиньки Калистратовой; а лето хотя уже и пришло к концу, но дни
стояли прекрасные, теплые, и дачники еще не собирались в пыльный город. Даже Помада стал избегать Розанова. На другой день после описанного в предшедшей главе объяснения он рано прибежал к Розанову, взволнованным, обиженным тоном выговаривал ему
за желание поссорить его с Лизою. Никакого средства не было урезонить его и доказать, что такого желания вовсе не существовало.
Так проводили время наши сокольницкие пустынники, как московское небо стало хмуриться, и в одно прекрасное утро показался снежок. Снежок, конечно, был пустой, только выпал и сейчас же растаял; но тем не менее он оповестил дачников, что зима
стоит недалеко
за Валдайскими горами. Надо было переезжать в город.
Заведение уже было пусто; только
за одним столиком сидели два человека, перед которыми
стояла водка и ветчина с хреном.
— Я ехал из своей деревни жениться, — продолжал Калистратов, тщательно вытирая платком браслет. — Вещей со мною было на сто тысяч. Я сошел дорогой, а ямщик, ррракалья этакая, хвать по лошадям. Я догнал сзади и
за колеса: тпру, и
стой.
Взявшись
за ручку двери, Полинька остановилась,
постояла молча и, обернувшись к Розанову лицом, тихо сказала...
Москва
стояла Москвою. Быстрые повышения в чины и не менее быстрые разжалования по-прежнему были свойственны углекислому кружочку. Розанов не мог понять, откуда вдруг взялась к нему крайняя ласка де Бараль. Маркиза прислала
за ним тотчас после его приезда, радостно сжала его руку, заперлась с ним в кабинет и спросила...
Егор Николаевич схватился руками
за перила и закачался. Мимо его проходили люди, жандармы, носильщики, — он все
стоял, и в глазах у него мутилось. Наконец мимо его прошел Юстин Помада, но Егор Николаевич никого не видал, а Помада, увидя его, свернул в сторону и быстро скрылся.
Здесь был пружинный диван, два кресла, четыре стула, комод и полинялая драпировка,
за которою
стояла женская кровать и разбитый по всем пазам умывальный столик.
В этой комнате
стоял старенький, вероятно с какого-нибудь чердачка снесенный столик,
за которым,
стоя, ели из деревянной чашки три прехорошенькие горничные девушки. С ними вместе помещался на белой деревянной табуретке, обедал и, по-видимому, очень их смешил молодой человек в коричневом домашнем архалучке.
Няня, проводив Ступину, затворила
за нею дверь, не запиравшуюся на ключ, и легла на тюфячок, постланный поперек порога. Лиза читала в постели. По коридору два раза раздались шаги пробежавшей горничной, и в доме все стихло. Ночь
стояла бурная. Ветер со взморья рвал и сердито гудел в трубах.
Кроме очень изящной гостиной, зальца и совершенно уединенного кабинета Николая Степановича, влево от гостиной шла спальня Евгении Петровны, переделенная зеленой шелковой драпировкой,
за которой
стояла ее кровать, и тут же в стене была дверь в маленькую закрытую нишь, где
стояла белая каменная ванна.
В течение этих двух месяцев каждый день разбирались вопросы: можно ли брать
за работу дороже, чем она
стоит, хотя бы это и предлагали?
— Да, да, это все так, но все же ведь все наши недоразумения выходят из-за несходства наших принципов. Мы отрицаем многое,
за что
стоит…
Приехав к Розанову, Помада попросил его дать ему бумаги и тотчас же сел писать. Он окончил свое писание далеко
за полночь, а в восемь часов утра
стоял перед Розановым во всем дорожном облачении.
Райнер понимал, что Агату ничто особенное не тянуло в Польшу, но что ее склонили к этому, пользуясь ее печальным положением. Он вышел
за ворота грязного двора,
постоял несколько минут и пошел, куда вели его возникавшие соображения.
Ступина подошла со свечою к тулупу и увидала, что
за ним
стоит муж Марфы да держащаяся
за дверь Бертольди, и более никого.
В сенях,
за вытащенным из избы столиком, сидел известный нам старый трубач и пил из медного чайника кипяток, взогретый на остатках спирта командирского чая; в углу, на куче мелких сосновых ветвей, спали два повстанца, состоящие на ординарцах у командира отряда, а задом к ним с стеариновым огарочком в руках, дрожа и беспрестанно озираясь,
стоял сам стражник.
— Ну, а я на моем
стою: некуда было идти силам, они и пошли в криворос. Вон
за Питером во всю ширь распахивается великое земское дело; оно прибрало к себе Звягина, соберет к себе и всех.