Собственные дела Лизы шли очень худо: всегдашние плохие лады в семье Бахаревых, по возвращении их в Москву от Богатыревых, сменились сплошным разладом. Первый повод к этому разладу подала Лиза, не перебиравшаяся из Богородицкого до самого приезда своей семьи в Москву. Это очень не понравилось
отцу и матери, которые ожидали встретить ее дома. Пошли упреки с одной стороны, резкие ответы с другой, и кончилось тем, что Лиза, наконец, объявила желание вовсе не переходить домой и жить отдельно.
Неточные совпадения
Отец на него не имел никакого влияния,
и если что в нем отражалось от его детской семейной жизни, то это разве влияние
матери, которая жила вечными упованиями на справедливость рока.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте же, что мне все равно не только то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже
и все то, что с этой минуты станете обо мне думать сами вы,
и моя
мать,
и мой
отец. Прощай, Женни, — добавила она
и шибко взбежала по ступеням крыльца.
Далеко за полночь читала Лиза; няня крепко спала; Женни, подложив розовый локоток под голову, думала о Лизе, о
матери, об
отце, о детских годах,
и опять о Лизе,
и о теперешней перемене в ее характере.
Ее пленяли
и Гретхен,
и пушкинская Татьяна,
и мать Гракхов,
и та женщина, кормящая своею грудью
отца, для которой она могла служить едва ли не лучшей натурщицей в целом мире.
Тут мешались Вязмитинов,
отец, даже иногда доктор,
и вдруг ни с того ни с сего Татьяна
и мать Гракхов, Корде
и Пелагея с вопросом о соусе, который особенно любил Петр Лукич.
— Да, считаю, Лизавета Егоровна,
и уверен, что это на самом деле. Я не могу ничего сделать хорошего: сил нет. Я ведь с детства в каком-то разладе с жизнью.
Мать при мне
отца поедом ела за то, что тот не умел низко кланяться; молодость моя прошла у моего дяди, такого нравственного развратителя, что
и нет ему подобного. Еще тогда все мои чистые порывы повытоптали. Попробовал полюбить всем сердцем… совсем черт знает что вышло. Вся смелость меня оставила.
Ульрих Райнер приехал в Россию статным, прекрасным юношею. Он был похож на своего могучего
отца, но выражение его лица смягчилось некоторыми тонкими чертами
матери. С этого лица постоянно не сходило серьезное выражение Губерта Райнера, но на нем не было Губертовой холодности
и спокойной флегмы: вместо них лицо это дышало французскою живостью характера. Оно было вместе
и серьезно
и живо.
Через два года после его женитьбы у него родился сын, опять представивший в себе самое счастливое
и гармоническое сочетание наружных черт своего твердого
отца с женственными чертами
матери.
Ульрих Райнер был теперь гораздо старше, чем при рождении первого ребенка,
и не сумасшествовал. Ребенка при св. крещении назвали Васильем.
Отец звал его Вильгельм-Роберт.
Мать, лаская дитя у своей груди, звала его Васей, а прислуга Вильгельмом Ивановичем, так как Ульрих Райнер в России именовался, для простоты речи, Иваном Ивановичем. Вскоре после похорон первого сына, в декабре 1825 года, Ульрих Райнер решительно объявил, что он ни за что не останется в России
и совсем переселится в Швейцарию.
Отец не мешал
матери воспитывать сына в духе ее симпатий, но не оставлял его вне всякого знакомства
и с своими симпатиями.
Так рос ребенок до своего семилетнего возраста в Петербурге. Он безмерно горячо любил
мать, но питал глубокое уважение к каждому слову
отца и благоговел перед его строгим взглядом.
Ребенок был очень благонравен, добр
и искренен. Он с почтением стоял возле
матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча
и со страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его
отец в кругу приятелей слал Наполеону Первому
и всем роялистам; каждый вечер повторял перед образом: «но не моя, а твоя да совершится воля»,
и засыпал, носясь в нарисованном ему мире швейцарских рыбаков
и пастухов, сломавших несокрушимою волею железные цепи несносного рабства.
Собою осьмилетний Райнер был очаровательно хорош. Он был высок не по летам, крепко сложен, имел русые кудри, тонкий, правильный нос, с кроткими синими глазами
матери и решительным подбородком
отца. Лучшего мальчика вообразить было трудно.
Отцу было не до сына в это время,
и он согласился, а
мать была рада, что бабушка увезет ее сокровище из дома, который с часу на час более
и более наполнялся революционерами.
— А там серебряная лампада, слабо мерцающая над серебряной ракой,
мать, Роберт Блюм
и отец, заказывающий не многоречить
и походить самому на себя…
Варвара Ивановна взяла сына в спальню, дала ему пачку ассигнаций, заплакала, долго-долго его крестила
и, наконец, вывела в залу. Здесь арестант простился еще раз с
матерью, с
отцом, с лакеем
и дрожащими ногами вышел из дома.
Лиза попросила
мать перестать, не говорить ничего
отцу и в тот же день переехала в семью.
— Иная, батюшка,
и при
отце с
матерью живет, да ведет себя так, что за стыд головушка гинет, а другая
и сама по себе, да чиста
и перед людьми
и перед Господом. На это взирать нечего. К чистому поганое не пристанет.
Далее автор письма сообщал, что она девушка, что ей девятнадцатый год, что ее
отец — рутинист,
мать — ханжа, а братья — бюрократы, что из нее делают куклу, тогда как она чувствует в себе много силы, энергии
и желания жить жизнью самостоятельной.
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали, что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что
отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
Неточные совпадения
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная
мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с
отцом к почтенной старухе
и встретила у ней Вронского.
Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета,
и в особенности по выражению лица
отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о
матери.
Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата.
Отца они не помнили,
мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник
и когда-то любимец покойного императора, воспитал их.
Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи
и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что
отец его святой
и что
мать его умерла.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит,
и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об
отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об
отце думать.