Неточные совпадения
Красавица ушла с крылечка в горницу, а вслед за
нею через несколько минут туда
же ушла и Марина Абрамовна. Тарантас был совсем готов: только сесть да ехать. Солнышко выглянуло своим красным глазом; извозчики длинною вереницею потянулись со двора. Никитушка зевнул и как-то невольно крякнул.
У
нее бывает почти весь город, и
она каждого встречает без всякого лицезрения, с тем
же спокойным достоинством, с тою
же сдержанностью, с которою
она теперь смотрит на медленно подъезжающий к
ней экипаж с двумя милыми
ей девушками.
— Ну, полно, полно плакать, — говорила мать Агния. — Хоть это и хорошие слезы, радостные, а все
же полно. Дай мне обнять Гешу. Поди ко мне, дитя мое милое! — отнеслась
она к Гловацкой.
— Вы
же сами не хвалите
ее мужа.
— Да в чем
же ее ошибки, за которые все так строго
ее осуждают?
— Да как
же! Вы оправдываете, как сейчас сказали, в иных случаях деспотизм; а четверть часа тому назад заметили, что муж моей сестры не умеет держать
ее в руках.
Двух лет еще нет, как
ее братец вот тут
же, на этом самом месте, все развивал мне ваши идеи новые.
— Вы сейчас обвиняли
ее брата в том, что он осуждает людей за глаза, а теперь обвиняете его в том, что он говорит правду в глаза. Как
же говорить
ее нужно?
Новы были впечатления, толпившиеся в головках Лизы и Женни, стоявшей тут
же за креслом подруги и вместе с
нею находившейся под странным влиянием монастырской суеты.
— Что
же,
она тут при тетушке? — спросила Лиза.
Та подошла к
ней, сделала поясной поклон и подставила ухо, а потом опять поклонилась тем
же поясным поклоном и стала тихонько пробираться к нашим героиням.
— Неужто
же женщина, любящее, преданное, самоотверженное существо, станет лгать, выдумывать, клеветать на человека, с которым
она соединена неразрывными узами! Странны ваши суждения о дочери, Егор Николаевич.
Днями
она бегала по купеческим домам, давая полтинные уроки толстоногим дщерям русского купечества, а по вечерам часто играла за два целковых на балах и танцевальных вечеринках у того
же купечества и вообще у губернского demi-mond’а. [полусвета (франц.).]
И точно, словно какие-то болезненные стоны прорывались у
нее иной раз в самых отчаянных и самых залихватских любовных мазурках танцоров, а к тому
же еще в город приехал молодой тапер-немец; началась конкуренция, отодвинувшая вдову далеко на задний план, и
она через два года после отъезда Юстина тихо скончалась, шепча горячую молитву за сына.
— А вот
же растет, и тветы у
нее под землей тветут. Помада опять охнул и махнул рукой, удерживая смех, причинявший ему боль.
В этот самый каменный флигель двадцать три года тому назад он привез из церкви молодую жену, здесь родилась Женни, отсюда
же Женни увезли в институт и отсюда
же унесли на кладбище
ее мать, о которой так тепло вспоминала игуменья.
В этот сад выходили два окна залы (два другие окна этой комнаты выходили на берег речки, за которою кончался город и начинался бесконечный заливной луг), да в этот
же сад смотрели окна маленькой гостиной с стеклянною дверью и угловой комнаты, бывшей некогда спальнею смотрительши, а нынче будуаром, кабинетом и спальнею
ее дочери.
Старинные кресла и диван светлого березового выплавка, с подушками из шерстяной материи бирюзового цвета, такого
же цвета занавеси на окнах и дверях; той
же березы письменный столик с туалетом и кроватка, закрытая белым покрывалом, да несколько растений на окнах и больше ровно ничего не было в этой комнатке, а между тем всем
она казалась необыкновенно полным и комфортабельным покоем.
Точно, — я сам знаю, что в Европе существует гласность, и понимаю, что
она должна существовать, даже… между нами говоря… (смотритель оглянулся на обе стороны и добавил, понизив голос) я сам несколько раз «Колокол» читал, и не без удовольствия, скажу вам, читал; но у нас-то, на родной-то земле, как
же это, думаю?
—
Она хотела тотчас
же ехать назад, — это мы
ее удержали ночевать. Папа без
ее ведома отослал лошадь. Мы думали, что у вас никто не будет беспокоиться, зная, что Лиза с нами.
— Здравствуй, Женичка! — безучастно произнесла Ольга Сергеевна, подставляя щеку наклонившейся к
ней девушке, и сейчас
же непосредственно продолжала: — Положим, что ты еще ребенок, многого не понимаешь, и потому тебе, разумеется, во многом снисходят; но, помилуй, скажи, что
же ты за репутацию себе составишь? Да и не себе одной: у тебя еще есть сестра девушка. Положим опять и то, что Соничку давно знают здесь все, но все-таки ты
ее сестра.
— Да боже мой, что
же я такое делаю? За какие вины мною все недовольны? Все это за то, что к Женни на часок проехала без спроса? — произнесла
она сквозь душившие
ее слезы.
Женни побледнела, как белый воротничок
ее манишки, и дернула свою руку с локтя Лизы, но тотчас
же остановилась и с легким дрожанием в голосе сказала...
— Да, как
же! Нет, это тебя выучили быть такой хорошей. Люди не родятся такими, какими они после выходят. Разве я была когда-нибудь такая злая, гадкая, как сегодня? — У Лизы опять навернулись слезы.
Она была уж очень расстроена: кажется, все нервы
ее дрожали, и
она ежеминутно снова готова была расплакаться.
— Ну, однако, это уж надоело. Знайте
же, что мне все равно не только то, что скажут обо мне ваши знакомые, но даже и все то, что с этой минуты станете обо мне думать сами вы, и моя мать, и мой отец. Прощай, Женни, — добавила
она и шибко взбежала по ступеням крыльца.
— Странная ты, сестра! Где
же ей в самом деле быть?
— Да что тут за сцены! Велел тихо-спокойно запрячь карету, объявил рабе божией: «поезжай, мол, матушка, честью, а не поедешь, повезут поневоле», вот и вся недолга. И поедет, как увидит, что с
ней не шутки шутят, и с мужем из-за вздоров разъезжаться по пяти раз на год не станет. Тебя
же еще будет благодарить и носа с прежними штуками в отцовский дом, срамница этакая, не покажет. — А Лиза как?
И не только тут я видел, как
она любит этого разбойника, а даже видел я это и в те минуты, когда
она попрекала его, кляла всеми клятвами за то, что он
ее сокрушил и состарил без поры без времени, а тут
же сейчас последний платок цирюльнику с шеи сбросила, чтобы тот не шельмовал
ее соколу затылок.
— Сожаление! А зачем
же она сбежала-то с ним вместе?
«А любовь-то, в самом деле, не на уважении держится… Так на чем
же? Он свою жену любит. Вздор! Он
ее… жалеет. Где любить такую эгоистичную, бессердечную женщину. Он материалист, даже… черт его знает, слова не придумаешь, чтό он такое… все отрицает… Впрочем, черт бы меня взял совсем, если я что-нибудь понимаю… А скука-то, скука-то! Хоть бы и удавиться так в ту
же пору».
За пренебрежение этой силой
она горько наказана, вероятно к истинному сожалению всех умных и в то
же время добрых сынов России.
Одни решили, что
она много о себе думает; другие, что
она ехидная-преехидная: все молчит да выслушивает; третьи даже считали
ее на этом
же основании интриганкой, а четвертые, наконец, не соглашаясь ни с одним из трех вышеприведенных мнений, утверждали, что
она просто дура и кокетка.
На другой
же день по приезде Женни он явился под руку с своей Лурлеей и отрекомендовал
ее как девицу, с которой можно говорить и рассуждать обо всем самой просвещенной девице.
Женни старалась уверить себя, что это в
ней говорит предубеждение, что Лиза точно та
же, как и прежде, что это только в силу предубеждения
ей кажется, будто даже и Помада изменился.
Зато теперь, встретив Помаду у одинокой Лизы,
она нашла, что он как-то будто вышел из своей всегдашней колеи. Во всех его движениях замечалась при Лизе какая-то живость и несколько смешная суетливость. Взошел смелой, но тревожной поступью, поздоровался с Женни и сейчас
же начал доклад, что он прочел Милля и сделал отметки.
Тут
же сидела и Абрамовна. Убрав чай,
она надела себе на нос большие очки, достала из шкафа толстый моток ниток и, надев его на свои старческие колени, начала разматывать.
— Ах, как это, наконец, скучно! Терпенья нет! — сказала Лиза, сделав движение и швырнув на колени книгу; но тотчас
же взяла
ее снова и продолжала читать.
«Нет, — решила
она, — это случайность;
она все такая
же и любит меня…» «А странно, — размышляла Женни далее — разве можно забыть человека для книги?
В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В
ней она решила, что
ее отец простой, очень честный и очень добрый человек, но не герой, точно так
же, как не злодей; что
она для него дороже всего на свете и что потому
она станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. «Все другое на втором плане», — думала Женни.
Она знала также, что все это идет о нем из его
же спальни.
Женни не взяла
ее к себе по искренней, детской просьбе. «Нельзя», говорила. Мать Агния тоже говорила: «опомнись», а опомниться нужно было там
же, в том
же вертепе, где кошек чешут и злят регулярными приемами через час по ложке.
Врожденные симпатии еще влекли
ее в семью Гловацких, но куда
же годились эти мечтания?
Иногда
ей бывало жалко Женни и вообще даже жалко всего этого простенького мирка; но что
же был этот мирок перед миром, который где-то носился перед
нею, мир обаятельный, свободный и правдивый?
— Знаете, какую новость я вам могу сообщить? — спросила
она Вязмитинова, когда тот присел за
ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас
же добавила: — Сегодня к нам Лиза будет.
— Ничего. Я не знаю, что вы о
ней сочинили себе:
она такая
же — как была. Посолиднела только, и больше ничего.
Вязмитинов на такой
же вопрос отвечал, что Лиза ужасно подвинулась вперед в познаниях, но что все это у
нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, — заключил он свое мнение.
Неточные совпадения
А тот… но после всё расскажем, // Не правда ль? Всей
ее родне // Мы Таню завтра
же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась
она.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где
же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
Освободясь от пробки влажной, // Бутылка хлопнула; вино // Шипит; и вот с осанкой важной, // Куплетом мучимый давно, // Трике встает; пред ним собранье // Хранит глубокое молчанье. // Татьяна чуть жива; Трике, // К
ней обратясь с листком в руке, // Запел, фальшивя. Плески, клики // Его приветствуют.
Она // Певцу присесть принуждена; // Поэт
же скромный, хоть великий, //
Ее здоровье первый пьет // И
ей куплет передает.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты
ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем
же». Князь подходит // К своей жене и
ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что
ей душу ни смутило, // Как сильно ни была
она // Удивлена, поражена, // Но
ей ничто не изменило: // В
ней сохранился тот
же тон, // Был так
же тих
ее поклон.
Два дня ему казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та
же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним
она, // Как тень иль верная жена.