Неточные совпадения
Я тоже ведь говорю с людьми-то, и вряд
ли так уж очень отстала, что и судить
не имею права.
— Monsieur Pomada! [Господин Помада! (франц.)] Если вы
не имеете никаких определенных планов насчет себя, то
не хотите
ли вы пока заняться с Леночкой? Она еще мала, серьезно учить ее рано еще, но вы можете ее
так, шутя… ну, понимаете… поучивать, читать ей чистописание… Я, право, дурно говорю по-русски, но вы меня понимаете?
— Я
не знаю, вздумалось
ли бы мне пошалить
таким образом, а если бы вздумалось, то я поехала бы. Мне кажется, — добавила Женни, — что мой отец
не придал бы этому никакого серьезного значения, и поэтому я нимало
не охуждала бы себя за шалость, которую позволила себе Лиза.
К концу этой короткой речи все лицо Лизы выражало одно живое страдание и, взглянув в глаза этому страданию, Помада,
не говоря ни слова, выскочил и побежал в свою конуру, едва
ли не так шибко, как он бежал навстречу институткам.
«Говорят, — думала она, стараясь уснуть, — говорят, нельзя определить момента, когда и отчего чувство зарождается, — а можно
ли определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит… уходит. Дружба придет, а потом уйдет. Всякая привязанность также: придет… уйдет…
не удержишь. Одна любовь!.. та уж…» — «придет и уйдет», — отвечал утомленный мозг, решая последний вопрос вовсе
не так, как его хотело решить девичье сердце Женни.
«Может
ли быть, — думала она, глядя на поле, засеянное чечевицей, — чтобы добрая, разумная женщина
не сделала его на целый век
таким, каким он сидит передо мною?
Не может быть этого. — А пьянство?.. Да другие еще более его пьют… И разве женщина, если захочет,
не заменит собою вина? Хмель — забвение: около женщины еще легче забываться».
Глядя теперь на покрывавшееся пятнами лицо доктора, ей стало жаль его, едва
ли не так же нежно жаль, как жалела его Женни, и докторше нельзя было бы посоветовать заговорить в эти минуты с Лизою.
— Это он тебе
не про революцию
ли про свою нагородыв? Слухай его! Ему только и дела, что побрехеньки свои распускать. Знаю я сию революцию-то с московьскими панычами: пугу покажи им,
так геть, геть — наче зайцы драпнут. Ты, можэ, чому и справди повирив? Плюнь да перекрестысь. Се мара. Нехай воны на сели дурят, где люди прусты, а мы бачимо на чем свинья хвост носит. Это, можэ, у вас там на провинцыи
так зараз и виру дают…
—
Не лучше
ли бы, уж если
так, то примкнуть к воскресным школам, — сказал Розанов.
— Да как же
не ясно? Надо из ума выжить, чтоб
не видать, что все это безумие. Из раскольников, смирнейших людей в мире, которым дай только право молиться свободно да верить по-своему, революционеров посочинили. Тут… вон… общину в коммуну перетолковали: сумасшествие, да и только! Недостает, чтоб еще в храме Божием манифестацию сделали: разные этакие афиши, что
ли, бросили…
так народ-то еще один раз кулаки почешет.
— Ну,
не правда
ли! — подхватила Бертольди. — Ведь это все лицемерие, пошлость и ничего более. Ступина говорит, что это пустяки, что это
так принято: тем-то и гадко, что принято. Они подают бурнусы, поднимают с полу носовые платки, а на каждом шагу, в серьезном деле, подставляют женщине ногу;
не дают ей хода и свободы.
— А если
не станете поднимать платков,
так не будете бросать, что
ли? — весело отвечала Ступина. — Хороши вы все, господа, пока
не наигрались женщиной! А там и с глаз долой, по первому капризу. — Нет, уж кланяйтесь же по крайней мере; хоть платки поднимайте, — добавила она, рассмеявшись, — больше с вас взять нечего.
— Танцевать учить
не хотите
ли? — повторил Райнер и
не мог понять, отчего это
не только Белоярцев и Прорвич, но все дамы и случившийся здесь Красин и даже Лиза
так и покатились от смеха, глядя на кругленькую фигурку Бертольди.
— В том-то и дело, что никаких расходов
не нужно: мы
такие картины составим. Например, торг невольницами; пир диких; похищение сабинянок… Да мало
ли можно придумать
таких картин, где
не нужно никаких расходов?
— Нет, я
так думал, что лакея им
не требуется
ли.
— А за то, что нынче девки
не в моде. Право, посмотришь, свет-то навыворот пошел. Бывало, в домах
ли где, в собраниях
ли каких, видишь, все-то кавалеры с девушками, с барышнями, а барышни с кавалерами, и таково-то славно, таково-то весело и пристойно. Парка парку себе отыскивает. А нынче уж нет! Все пошло как-то таранты на вон. Все мужчины, как идолы какие оглашенные, все только около замужних женщин
так и вертятся,
так и кривляются, как пауки; а те тоже чи-чи-чи! да га-га-га! Сами на шею и вешаются.
— Помилуйте, да мало
ли чего на свете
не бывает, нельзя же все
так прямо и рассказывать. Журнал читается в семействах, где есть и женщины, и девушки, нельзя же нимало
не щадить их стыдливости.
В первый же день своего прибытия, при разговоре об опере «Юдифь», она спросила: в самом
ли деле было
такое происшествие или это фантазия? и с тех пор
не уставала утешать серьезно начитанных гражданок самыми непостижимыми вопросами.
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу
ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все
ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился
ли в родной?
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав
ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«
Так ты женат!
не знал я ране! // Давно
ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был
так же тих ее поклон.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился
ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж
не смущается ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. //
Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того
ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «
Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —