Неточные совпадения
Тут же со двора были построены
в ряд четыре подъезда: парадный, с которого был ход на мужскую половину, женский чистый, женский черный и, наконец, так называемый ковровый подъезд, которым ходили
в комнаты, занимаемые постоянно швеями, кружевницами и коверщицами, экстренно — гостями женского
пола и приживалками.
Его пленяли
поля, то цветущие и колеблющиеся переливами зреющих хлебов, то блестящие девственною чистотою белого снега, и он жил да поживал, любя эти
поля и читая получавшиеся
в камергерском доме, по заведенному исстари порядку, журналы, которых тоже, по исстари заведенному порядку, никто
в целом доме никогда не читал.
Кто имел счастье живать летом на Крестовском или преимущественно
в деревне Коломяге и кто бродил ранним утром по тощим
полям, начинающимся за этою деревнею, тот легко может представить себе наших перепелов.
Немец то бежит
полем, то присядет
в рожь, так что его совсем там не видно, то над колосьями снова мелькнет его черная шляпа; и вдруг, заслышав веселый хохот совсем
в другой стороне, он встанет, вздохнет и, никого не видя глазами, водит во все стороны своим тевтонским клювом.
Даже ярмарочные купцы, проезжая на возах своего гнилого товара, не складают тогда
в головах барышей и прибытков и не клюют носом, предаваясь соблазнительным мечтам о ловком банкротстве, а едут молча смотря то на
поле, волнующееся под легким набегом теплого ветерка, то на задумчиво стоящие деревья, то на тонкий парок, поднимающийся с сонного озерца или речки.
— А! видишь, я тебе, гадкая Женька, делаю визит первая. Не говори, что я аристократка, — ну, поцелуй меня еще, еще. Ангел ты мой! Как я о тебе соскучилась — сил моих не было ждать, пока ты приедешь. У нас гостей полон дом, скука смертельная, просилась, просилась к тебе — не пускают. Папа приехал с
поля, я села
в его кабриолет покататься, да вот и прикатила к тебе.
«
В самом деле, как здесь скучно!» — подумала Женни, поправив бретели своего платья, и стала смотреть
в открытое окно, из которого было видно колосистое
поле буревшей ржи.
Между тем, как переряженные дворовые слонялись по меревскому двору, а серые облачные столбы сухого снега, вздымаясь, гуляли по
полям и дорогам, сквозь померзлое окно
в комнате Юстина Помады постоянно мелькала взад и вперед одна и та же темная фигура.
В комнате не было ни чемодана, ни дорожного сака и вообще ничего такого, что свидетельствовало бы о прибытии человека за сорок верст по русским дорогам.
В одном углу на оттоманке валялась городская лисья шуба, крытая черным атласом, ватный капор и большой ковровый платок; да тут же на
полу стояли черные бархатные сапожки, а больше ничего.
В контору вошла птичница, а за нею через порог двери клубом перекатилось седое облако холодного воздуха и поползло по
полу.
Вечером, когда сумрак сливает покрытые снегом
поля с небом, по направлению от Мерева к уездному городу ехали двое небольших пошевней.
В передних санях сидели Лиза и Гловацкая, а
в задних доктор
в огромной волчьей шубе и Помада
в вытертом котиковом тулупчике, который по милости своего странного фасона назывался «халатиком».
— Преинтересный вывод! — воскликнул Помада и продолжал читать далее: «Отношение, замечательно совпадающее с отношением, существующим между преступниками обоих
полов, по которому мужеских преступников ровно
в пять раз более женских».
В нем среди
пола стоял уложенный чемодан, дорожный сак и несколько узелочков.
Тонкие паутины плелись по темнеющему жнивью, по лиловым махрам репейника проступала почтенная седина, дикие утки сторожко смотрели, тихо двигаясь зарями по сонному пруду, и резвая стрекоза, пропев свою веселую пору, безнадежно ползла, скользя и обрываясь с каждого скошенного стебелечка, а по небу низко-низко тащились разорванные
полы широкого шлафора,
в котором разгуливал северный волшебник, ожидая, пока ему позволено будет раскрыть старые мехи с холодным ветром и развязать заиндевевший мешок с белоснежной зимой.
В воздухе стоял страшный зной, мигавший над
полями трепещущею сеткою.
Пока Женни сняла с себя мундир, отец надел треуголку и засунул шпагу, но, надев мундир, почувствовал, что эфесу шпаги неудобно находиться под
полою, снова выдернул это смертоносное орудие и, держа его
в левой руке, побежал
в училище.
Петр Лукич бросился
в залу, заправляя
в десятый раз свою шпагу
в портупею. Шпага не лезла
в свернувшуюся мочку. Петр Лукич сделал усилие, и кожаная мочка портупеи шлепнулась на
пол. Смотритель отчаянно крикнул...
В то время некоторое удлинение
пол против форменного покроя
в известных военных кружках считалось признаком благовоспитанности, солидного либерализма и порядочности.
Рациборский отдернул за шнурок эту плотную занавеску, и они вошли
в большую, ярко освещенную комнату, застланную во весь
пол толстым плетеным ковром и с окнами, закрытыми тяжелыми шерстяными занавесками.
В довольно хорошенькой гостиной была куча народа, располагавшегося и группами и вразбивку. Здесь было человек более двадцати пяти обоего
пола.
Он сидел, как куколка, не прислоняясь к стенке, но выдвигаясь вперед, — образец мужской скромности, своего рода московской изящности и благовоспитанности; гладко вычищенную шляпочку он держал на коленях, а на ее
полях держал свои правильные руки
в туго натянутых лайковых перчатках.
Пармен Семенович встречал гостей
в передней, жал им руки, приветливо кланялся и разводил, кого
в зал и
в гостиную, где был собран женский
пол и несколько мужчин помоложе, а кого прямо на лестницу,
в собственные покои Пармена Семеновича с его холостым сыном.
«Вы об этом не стужайтесь. Есть бо и правда
в пагубу человеком, а ложь во спасение. Апостол Петр и солгал, отрекаясь Христа, да спасся и ключи от царствии его держит, а Июда беззаконный и правду рек, яко аз вам предам его, да зле окаянный погибе, яко и струп его расседсся на
полы».
Родился он
в Бердичеве; до двух лет пил козье молоко и ел селедочную утробку, которая валялась по грязному
полу; трех лет стоял, выпялив пузо, на пороге отцовской закуты; с четырех до восьми,
в ермолке и широком отцовском ляпсардаке, обучался бердичевским специальностям: воровству-краже и воровству-мошенничеству, а девяти сдан
в рекруты под видом двенадцатилетнего на основании присяжного свидетельства двенадцати добросовестных евреев, утверждавших за полкарбованца, что мальчику уже сполна минуло двенадцать лет и он может поступить
в рекруты за свое чадолюбивое общество.
Лобачевский
в своей комнате писал, лежа на
полу. От беспрерывной работы он давно не мог писать сидя и уставал стоять.
На Чистых Прудах становилось скучновато. Новостей эффектных не было. Маркиз жаловался, что сходка топчет
в его комнате
полы и раздавила зубную щеточку накладного серебра.
У мужиков на
полу лежали два войлока, по одной засаленной подушке
в набойчатых наволочках, синий глиняный кувшин с водою, деревянная чашка, две ложки и мешочек с хлебом; у Андрея же Тихоновича
в покое не было совсем ничего, кроме пузыречка с чернилами, засохшего гусиного пера и трех или четырех четвертушек измаранной бумаги. Бумага, чернила и перья скрывались на
полу в одном уголке, а Андрей Тихонович ночлеговал, сворачиваясь на окне, без всякой подстилки и без всякого возглавия.
Доктор, пройдя первую комнату, кликнул вполголоса Арапова и Персиянцева; никто не отзывался. Он нащупал араповскую кровать и диван, — тоже никого нет. Розанов толкнул дверь
в узенький чуланчик. Из-под
пола показалась светлая линия. Наклонясь к этой линии, Розанов взялся за железное кольцо и приподнял люк погреба. Из творила на него пахнуло сыростью, а трепетный свет из ямы
в одно мгновение погас, и доктора окружила совершенная тьма и сверху, и снизу, и со всех сторон.
В дальнем углу, на кирпичном
полу этого кирпичного погреба стоял на коленях Персиянцев.
На
полу,
в углу, шагах
в трех от Персиянцева, свернувшись, лежал барсук.
После этой операции Розанов вернулся
в погреб, подобрал окурки папирос и всякий сор, выкинул все это наверх, потом взял камень, вынес его наружу, опустил люк и опять, пройдя мимо крепко спавшего Персиянцева, осторожно вышел из араповской квартиры с литографским камнем под
полою.
Он напоминал собою Макбета более, чем все современные актеры, терзающие Шекспира, и это ему было тем легче, что тут он не «играл из себя комедии», как говорила жена Нечая, а действительно был объят страшным ужасом и, выронив пистолет, тяжело рухнулся на
пол в сильном обмороке, закончившем его безумство.
Все там было свое как-то: нажгут дома, на происшествие поедешь, лошадки фыркают, обдавая тонким облаком взметенного снега, ночь
в избе, на соломе, спор с исправником, курьезные извороты прикосновенных к делу крестьян, или езда теплою вешнею ночью, проталины, жаворонки так и замирают, рея
в воздухе, или, наконец, еще позже, едешь и думаешь… тарантасик подкидывает, а
поле как посеребренное, и по нем ходят то тяжелые драхвы, то стальнокрылые стрепеты…
То она твердо отстаивала то,
в чем сама сомневалась; то находила удовольствие оставлять под сомнением то, чему верила; читала много и жаловалась, что все книги глупы; задумывалась и долго смотрела
в пустое
поле, смотрела так, что не было сомнения, как ей жаль кого-то, как ей хотелось бы что-то облегчить, поправить, — и сейчас же на языке насмешка, часто холодная и неприятная, насмешка над чувством и над людьми чувствительными.
Работа эта, видно, его очень занимала. Сидя
в одном белье на
полу, он тщательнейшим образом разобрал вещи, пересмотрел их, и когда уложил снова, то на дворе было уже светло.
Темная синева московского неба, истыканная серебряными звездами, бледнеет, роса засеребрится по сереющей
в полумраке травке, потом поползет редкий седой туман и спокойно поднимается к небу, то ласкаясь на прощанье к дремлющим березкам, то расчесывая свою редкую бороду о колючие
полы сосен;
в стороне отчетисто и звучно застучат зубами лошади, чешущиеся по законам взаимного вспоможения; гудя пройдет тяжелым шагом убежавший бык, а люди без будущего всё сидят.
Минут десять
в зале была такая тишина, такое мертвое молчание, что, казалось, будто все лица этой живой картины окаменели и так будут стоять
в этой комнате до скончания века. По
полу только раздавались чокающие шаги бродившей левретки.
В конце коридора стукнула дверь, и по
полу зазвенела кавалерийская сабля.
Лиза опять взяла Молешота, но он уже не читался, и видела Лиза сквозь опущенные веки, как по свалившемуся на
пол «Учению о пище» шевелилась какая-то знакомая группа. Тут были: няня, Женни, Розанов и вдруг мартовская ночь, а не комната с сальной обстановкой.
В небе поют жаворонки, Розанов говорит, что
В комнате светло. Перед ней Бертольди развязывает шляпку, на
полу «Учение о пище», у двери двое незнакомых людей снимают свои пальто, на столе потухший самовар и карточка.
На одном из окон этой комнаты сидели две молодые женщины, которых Розанов видел сквозь стекла с улицы; обе они курили папироски и болтали под платьями своими ногами; а третья женщина, тоже очень молодая, сидела
в углу на
полу над тростниковою корзиною и намазывала маслом ломоть хлеба стоящему возле нее пятилетнему мальчику
в изорванной бархатной поддевке.
Дама, приготовлявшая бутерброд для ребенка, молча оглянулась на Розанова, и сидящие на окне особы женского
пола тоже смотрели на него самым равнодушным взглядом, но не сказали ни слова, давая этим чувствовать, что относящийся к ним вопрос недостаточно ясно формулирован и
в такой редакции не обязывает их к ответу.
— Ну, не правда ли! — подхватила Бертольди. — Ведь это все лицемерие, пошлость и ничего более. Ступина говорит, что это пустяки, что это так принято: тем-то и гадко, что принято. Они подают бурнусы, поднимают с
полу носовые платки, а на каждом шагу,
в серьезном деле, подставляют женщине ногу; не дают ей хода и свободы.
Проснется Белоярцев утром, выйдет
в своем архалучке
в залу, походит,
польет цветы, оботрет мокрою тряпочкой листья.
Вязмитинова неслышными шагами подвинулась за занавеску, и через полминуты Розанов услыхал, как щелкнул замок
в ее ванной. Вслед за тем Женни выскочила, как бы преследуемая страшным привидением, схватила со стола свечу и побежала через зал и гостиную
в кабинет мужа. Во все это время она судорожно совала что-то
в карман своего платья и, остановясь у мужниного письменного стола, что-то уронила на
пол.
Куля оглянулся, взял ковш, висевший на деревянном ведре, зачерпнул воды и
полил несколько капель
в распаленные уста негра. Больной проглотил и на несколько мгновений стал дышать тише.