Неточные совпадения
— Исправиться? — переспросила игуменья и, взглянув на Лизу, добавила: — ну, исправляются-то или меняются к лучшему только богатые, прямые, искренние
натуры, а кто весь век лгал и себе, и людям и не исправлялся
в молодости, тому уж на старости лет не исправиться.
Если любите
натуру,
в изучении которой не можем вам ничем помочь ни я, ни мои просвещенные друзья, сообществом которых мы здесь имеем удовольствие наслаждаться, то вот рассмотрите-ка, что такое под черепом у Юстина Помады.
— Чего ж ты сердишься, Лиза? Я ведь не виновата, что у меня такая
натура. Я ледышка, как вы называли меня
в институте, ну и что ж мне делать, что я такая ледышка. Может быть, это и лучше.
— То-то хорошо. Скажи на ушко Ольге Сергеевне, — прибавила, смеясь, игуменья, — что если Лизу будут обижать дома, то я ее к себе
в монастырь возьму. Не смейся, не смейся, а скажи. Я без шуток говорю: если увижу, что вы не хотите дать ей жить сообразно ее
натуре, честное слово даю, что к себе увезу.
Правду говоря, однако, всех тяжеле
в этот день была роль самого добросердого барина и всех приятнее роль Зины. Ей давно смерть хотелось возвратиться к мужу, и теперь она получила разом два удовольствия: надевала на себя венок страдалицы и возвращалась к мужу, якобы не по собственной воле, имея, однако,
в виду все приятные стороны совместного житья с мужем, которыми весьма дорожила ее
натура, не уважавшая капризов распущенного разума.
«Я вот что, я покажу… что ж я покажу? что это
в самой вещи? Ни одной привязанности устоявшейся, серьезной: все как-то,
в самом деле, легко… воздушно… так сказать… расплывчато. Эка
натура проклятая!»
— Вот русская-то
натура и
в аристократке, а все свое берет! Прежде напой и накорми, а тогда и спрашивай.
— У всех людей
натуры больше или меньше одинаковы. Воспитывайте их одинаково, и будет солидарность
в стремлениях.
В его
натуре сохранилось много простоты, искренности, задушевности, бесхитростности и
в то же время живой русской сметки, которую он сам называл мошенническою философиею.
По
натуре он был более поэт, рыболов, садовод и охотник; вообще мирный помещик, равнодушный ко всем приманкам почести и тщеславия, но служил весь свой век, был прокурором
в столице, потом губернатором
в провинции, потом сенатором
в несравненной Москве, и на всяком месте он стремился быть человеком и был им, насколько позволяли обстоятельства.
Она, напротив, только укреплялась
в своих убеждениях о необходимости радикального перелома и, не заходя
в вопрос глубоко и практически, ждала разрешения его горстью людей, не похожих на все те личности, которые утомляли и
в провинции, и на те, которые сначала обошли ее либеральными фразами
в Москве, открыв всю внутреннюю пустоту и бессодержательность своих
натур.
— Я медик и все-таки позволю вам напомнить, что известная разнузданность
в требованиях человеческого организма является вследствие разнузданности воли и фантазии. И наконец, скажу вам не как медик, а как человек, видевший и наблюдавший женщин: женщина с цельной
натурой не полюбит человека только чувственно.
Я вас и
в этом еще строго не осуждаю: этому способствовали и обстоятельства и его привязчивая
натура; но вы должны были по крайней мере оценить эту преданность, а вы ее не оценили: вы только могли употребить его привязанность
в его пользу, пробудить
в нем вашим влиянием деятельность, гордость, энергию, — вы этого не сделали.
Лиза, давно отбившаяся от семьи и от прежнего общества, сделала из себя многое для практики того социального учения,
в котором она искала исхода из лабиринта сложных жизненных условий, так или иначе спутавших ее вольную
натуру с первого шага
в свет и сделавших для нее эту жизнь невыносимою.
Проявления этой дикости нередко возмущали Райнера, но зато они никогда не приводили его
в отчаяние, как английские мокассары, рассуждения немцев о национальном превосходстве или французских буржуа о слабости существующих полицейских законов. Словом, эти
натуры более отвечали пламенным симпатиям энтузиаста, и, как мы увидим, он долго всеми неправдами старался отыскивать
в их широком размахе силу для водворения
в жизни тем или иным путем новых социальных положений.
Райнер получал очень хорошие деньги. Свою ферму
в Швейцарии он сдал бедным работникам на самых невыгодных для себя условиях, но он личным трудом зарабатывал
в Петербурге более трехсот рублей серебром
в месяц. Это давало ему средство занимать
в одной из лучших улиц города очень просторную квартиру, представлявшую с своей стороны полную возможность поместиться
в ней часто изменяющемуся, но всегда весьма немалому числу широких
натур, состоявших не у дел.
По диванам и козеткам довольно обширной квартиры Райнера расселились: 1) студент Лукьян Прорвич, молодой человек, недовольный университетскими порядками и желавший утверждения
в обществе коммунистических начал, безбрачия и вообще естественной жизни; 2) Неофит Кусицын, студент, окончивший курс, — маленький, вострорыленький, гнусливый человек, лишенный средств совладать с своим самолюбием, также поставивший себе обязанностью написать свое имя
в ряду первых поборников естественной жизни; 3) Феофан Котырло, то, что поляки характеристично называют wielke nic, [Букв.: великое ничто (польск.).] — человек, не умеющий ничего понимать иначе, как понимает Кусицын, а впрочем, тоже коммунист и естественник; 4) лекарь Сулима, человек без занятий и без определенного направления, но с непреодолимым влечением к бездействию и покою; лицом черен, глаза словно две маслины; 5) Никон Ревякин, уволенный из духовного ведомства иподиакон, умеющий везде пристроиваться на чужой счет и почитаемый неповрежденным типом широкой русской
натуры; искателен и не прочь действовать исподтишка против лучшего из своих благодетелей; 6) Емельян Бочаров, толстый белокурый студент, способный на все и ничего не делающий; из всех его способностей более других разрабатывается им способность противоречить себе на каждом шагу и не считаться деньгами, и 7) Авдотья Григорьевна Быстрова, двадцатилетняя девица, не знающая, что ей делать, но полная презрения к обыкновенному труду.
Сестре госпожи Мечниковой шел только семнадцатый год. Она принадлежала к
натурам, не рано складывающимся и формирующимся. Фигура ее была еще совершенно детская, талия прямая и узенькая, руки длинные,
в плечах не было еще той приятной округлости, которая составляет их манящую прелесть, грудь едва обозначалась, губы довольны бледны, и
в глазах преобладающее выражение наивного детского любопытства.
Неточные совпадения
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас, может быть, старик, наделенный дюжею собачьей
натурой, потому что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт
в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все, что ни есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок
в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
— Ну нет,
в силах! У тетушки
натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых
натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила
в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и
в силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему
в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или язык Собакевича по своей тяжелой
натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое слово.
Почтмейстер вдался более
в философию и читал весьма прилежно, даже по ночам, Юнговы «Ночи» и «Ключ к таинствам
натуры» Эккартсгаузена, [Юнговы «Ночи» — поэма английского поэта Э. Юнга (1683–1765) «Жалобы, или Ночные думы о жизни, смерти и бессмертии» (1742–1745); «Ключ к таинствам
натуры» (1804) — религиозно-мистическое сочинение немецкого писателя К. Эккартсгаузена (1752–1803).] из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не было известно; впрочем, он был остряк, цветист
в словах и любил, как сам выражался, уснастить речь.