Но в эту эпоху ни Репетилов не хвастался бы тем, что «шумим, братец, шумим», ни Иван Александрович
Хлестаков не рассказывал бы о тридцати тысячах скачущих курьерах и неудержимой чиновничьей дрожке, начинающейся непосредственно с его появлением в департамент.
Белоярцев вообще был очень нетребователен; он, как
Хлестаков, любил только, чтобы ему оказывали «преданность и уважение, — уважение и преданность».