Неточные совпадения
— Мне здесь то
одно удивительно, что мои донцы-молодцы без
всего этого воевали и дванадесять язык прогнали.
Насилу государь этот ключик ухватил и насилу его в щепотке мог удержать, а в другую щепотку блошку взял и только ключик вставил, как почувствовал, что она начинает усиками водить, потом ножками стала перебирать, а наконец вдруг прыгнула и на
одном лету прямое дансе и две верояции в сторону, потом в другую, и так в три верояции
всю кавриль станцевала.
Икона эта вида «грозного и престрашного» — святитель Мир-Ликийских изображен на ней «в рост»,
весь одеян сребропозлащенной одеждой, а лицом темен и на
одной руке держит храм, а в другой меч — «военное одоление».
Сошлись они
все трое в
один домик к Левше, двери заперли, ставни в окнах закрыли, перед Николиным образом лампадку затеплили и начали работать.
Всем любопытно, а никто ничего не может узнать, потому что работающие ничего не сказывают и наружу не показываются. Ходили к домику разные люди, стучались в двери под разными видами, чтобы огня или соли попросить, но три искусника ни на какой спрос не отпираются, и даже чем питаются — неизвестно. Пробовали их пугать, будто по соседству дом горит, — не выскочут ли в перепуге и не объявится ли тогда, что ими выковано, но ничто не брало этих хитрых мастеров;
один раз только Левша высунулся по плечи и крикнул...
Так в тогдашнее время
все требовалось очень в аккурате и в скорости, чтобы ни
одна минута для русской полезности не пропадала.
Принцесса стала крутить ключиком, и блоха сейчас усиками зашевелила, но ногами не трогает. Александра Николаевна
весь завод натянула, а нимфозория все-таки ни дансе не танцует и ни
одной верояции, как прежде, не выкидывает.
Ехали курьер с Левшою очень скоро, так что от Петербурга до Лондона нигде отдыхать не останавливались, а только на каждой станции пояса на
один значок еще уже перетягивали, чтобы кишки с легкими не перепутались; но как Левше после представления государю, по платовскому приказанию, от казны винная порция вволю полагалась, то он, не евши, этим
одним себя поддерживал и на
всю Европу русские песни пел, только припев делал по-иностранному: «Ай люли — се тре жули» [Это очень хорошо (от фр. c’est tr s joli)].
Перед каждым на виду висит долбица умножения, а под рукою стирабельная дощечка:
все, что который мастер делает, — на долбицу смотрит и с понятием сверяет, а потом на дощечке
одно пишет, другое стирает и в аккурат сводит: что на цыфирях написано, то и на деле выходит.
Так
все время и не сходил до особого случая и через это очень понравился
одному полшкиперу, который, на горе нашего Левши, умел по-русски говорить. Этот полшкипер не мог надивиться, что русский сухопутный человек и так
все непогоды выдерживает.
— Такое, чтобы ничего в одиночку не пить, а
всего пить заровно: что
один, то непременно и другой, и кто кого перепьет, того и горка.
Началось у них пари еще в Твердиземном море, и пили они до рижского Динаминде, но шли
всё наравне и друг другу не уступали и до того аккуратно равнялись, что когда
один, глянув в море, увидал, как из воды черт лезет, так сейчас то же самое и другому объявилось. Только полшкипер видит черта рыжего, а Левша говорит, будто он темен, как мурин.
Везли Левшу так непокрытого, да как с
одного извозчика на другого станут пересаживать,
всё роняют, а поднимать станут — ухи рвут, чтобы в память пришел.
Привезли в
одну больницу — не принимают без тугамента, привезли в другую — и там не принимают, и так в третью, и в четвертую — до самого утра его по
всем отдаленным кривопуткам таскали и
все пересаживали, так что он
весь избился.
Тогда
один подлекарь сказал городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия
всех умирать принимают.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет
одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.