Неточные совпадения
Многое, по его мнению важное, на самом деле мне казалось неважным и опущено,
как совершенно не идущее к делу, или
же изложено кратче моими словами, причем вся суть событий сохранена,
а откинуты повторения и другие приемы многословия мечтательного маньяка, через которые рассказ его был бы не свободен от длиннот и через
то непременно утрачивал бы интерес.
Особенности
же,
какие были у нас в Перегудах, состояли в
том, что у нас в одном селении да благодаря бога было аж одиннадцать помещиков, и по них одиннадцать панских усадьб, и все-то домики по большей части были зворочены окнами на большой пруд, в котором летней порою перегудинские паны, дай им боже здоровья, купались, и оттого и происходили совместно удовольствия и неприятности, ибо скрытую полотном купальню учредил оный воспитанник пансиона Галушки, Дмитрий — як его долее звать — чи шо Афанасьевич, потому что у них после отъезда в Митаву их законной жены были постоянно доброзрачные экономки,
а потому Дмитрий Афанасьевич, имея ревнивые чувства, не желали, щобы иные люди на сих дам взирали.
А отец ему отвечает, что «что
же это, ты подаешь, не объяснив, в чем твое угождение,
а думаешь уже,
как бы с мылом под меня подплынуть! Так и все вы, духовные, такие хитрые; но я еще не забыл,
как твой тесть моего дiда волю над его гробом с амвони выкликал;
а может быть, все это только враки были, за
то що он хотел выпхать из Перегудов жидов,
а потом, когда уже жидов не стало,
то он начал сам давать гроши на проценты,
а ныне и ты
тому же последовал».
Поп Маркел живо слетал и, возвратясь, сказал: «Ныне владыка всему предпочитает уху из разгневанного налима». И для
того сейчас
же положили разыскать и приобресть налима, и привезть его живого, и, повязав его дратвою за жабры, пустить его гулять в пруд, и так воспитывать, пока владыка приедет, и тогда налима вытащить на сушу, и принесть его в корыте, и огорчать его постепенно розгами;
а когда он рассердится
как нельзя более и печень ему вспухнет, тогда убить его и изварить уху.
Отец Маркел привез в бочке весьма превеликую рыбу, которую они только за помощью станового насилу отняли у жида, ожидавшего к себе благословенного цадика, и
как только к нам оная рыба была доставлена,
то сейчас
же поведено было прислужавшей у нас бабе Сидонии, щобы она спряла из овечьей волны крепкую шворку, и потом отец Маркел и мой родитель привязали ею налима под жабры и пустили его плавать в чистый ставок;
а другой конец шворки привязали к надбережной вербе и сказали людям, чтобы сией рыбы никто красть не осмеливался, ибо она уже посвяченная и «дожидается архиерея».
А отвечали вот
как: «О, боже с ней! Кто
же ее станет красти!»
А меж
тем взяли и украли… И когда еще украли-то? — под самый
тот день, когда архиерей предначертал вступить к нам в Перегуды. Ой, да и что
же было переполоху-то! Ой, ой, мой господи! И теперь
как об этом вспомнишь,
то будто мурашки по тiлу забiгают… Ей-богу!
А вот вы
же сейчас увидите,
как при всем этом затруднении обошлись и что от
того в рассуждении меня вышло.
— Ах, ваше преосвященство!.. Да разумеется все так самое лучшее,
как вы говорите!.. —
А потом обернулась к отцу и ему сказала: —
А вы, душко мое, свое нравоученье оставьте, ибо писано
же, что «и имущие жены пусть живут
как неимущие»… Кто
же что-нибудь может против
того и сказать, что як звезды на перси вам ниспадают,
то это так им и слiд ниспадать и по закону и по писанию.
А вы моего мужа не слухайте,
а успокойте меня, в чем я вас духовно просить имею о господе!
— Тебе что за дело! — И проговорил опять от Еноха: «Видех аз стражи стоящие яко аспиды, и очеса их яко свещи потухлы, и зубы их обнаженны». Сравни
же теперь,
то ли дело житие духовнее, где исполняется всякое животное благоволение…
А я ж твое дитя на
то и поведу мирно от чести в честь, и
какие хотишь,
те я ему и дам должности! Я его сделаю и книгоносцем, сделаю его и свещником, и за посошника его поставлю, и будет он светить на виду у всех особ, среди храма,
а не
то что порубежный или пограничный сторож!
Но,
как говорится — Москва слезам не верит,
то и я со своими слезами не помог себе, и по сем враз
же мне повелено было принять благословение у родителей и ехать в город вместе с самим владыкою, или, наипаче сказать, не с ним,
а с его посошником, сидевшим в подвесной будке за архиерейской каретой.
И так далее, и «в коем уде кiй бес живет, где пребывает и
как страсть воздвизает», и «
как оные духи входят овогда чувственно некако,
а овогда
же входят и исходят чувственне некако», и «како противу им человеку подобает нудитеся…» И все эти науки мы превзошли и знания получили; но кроме
того владыка и сам меня призывал и почасту учил меня по-латыни, и я — право, такой понятный хлопец был, что мы не только какого-нибудь там Корнелия Непота переводили,
а еще, бывало, сам он читал мне свои переводы, которые делал из Овидия!..
Ну да, дал бог, исполнилось так, однако, что и это мне не повредило,
а вышло что-то доброе, ибо в это
же время,
как мы разыгрывали таинство казни, отец мой умер,
а маменька, вероятно, уже довольно насладились
тем, что видели меня в торжественных служениях, и вдруг от неизвестной причины переменили свое расположение и начали говорить: «Будет уже тебе дьячковать!
Но все это он разумел,
а преудивятельно, что никому
того же духа не предал и хотя сам бодро отошел до вiчного придела, но по нем самосветлейшая голова в губернии остался оный многообожаемый миляга Вековечкин, и я поехал к его страхоподобию, надеясь, что от разума его несть ничто утаено, и
как приехал,
то положил пред него две бутылки мадеры и говорю ему: «Послухайте меня, многообожаемый, и, во-первых, примите от меня сие немецкое вино для поддержания здоровья вашего,
а во-вторых, обсудите: что это, так и так, вот
какие мне намеки дают, и что я в таком положении имею делать?»
А он мне не отвечал прямо,
а сказал
как бы притчею: «Вино мадера хотя идет из немецкого города Риги, но оно само не немецкое,
а грецкое.
И вот, знаете,
как сказано в писании: «не клянитесь никако», так поверьте, что это и должно быть справедливое, потому что сразу
же после
того, як я заклялся, сделался у меня оборот во всех мыслях и во всей моей жизни: покинул я свой «Чин явления истины» и совсем не стал смотреть конокрадов,
а только одного и убивался:
как бы мне где-нибудь в своем стану повстречать потрясователя основ и его сцапать,
а потом вздеть на себя орден по крайней мере не ниже
того,
как у отца Назария,
а быть может, и высший.
—
А разумеется, — говорю, — вам это и должно быть неприятно!
Как же, она к вам ведь приближенная,
а между
тем вам невозможно даже ее позу рожи видеть, Я к вам пришел с
тем, чтобы все это ее очарованье разрушить.
—
А как же, — говорю, —
те, що богатого сословия,
то они що хотят,
то и могут делать, и могут всякие моды уставлять,
а мы над собою не властны.
—
Как же так ничего не думаешь! Вот я тебе що-сь говорю, ну,
а ты що
же о
том думаешь?
И я насилу добрался до дому и так перетрусился, что сразу
же заболел на слаботы желудка,
а потом оказалось другое еще досаждение, что этот дурень Стецько ничего не понял
как следует,
а начал всем рассказывать, будто кто только до меня пойдет за кучера,
то тому непременно быть подлюгой или идти в Сибирь.
Тут в публике все мне захлопали, як бы я был самый Щепкин,
а председатель велел публику выгонять, и меня вывели, и
как я только всеред людей вышел,
то со всех сторон услыхал обо мне очень разное: одни говорили: «Вот сей болван и подлец!» И в
тот же день я стал вдруг на весь город известный, и даже когда пришел на конный базар,
то уже и там меня знали и друг дружке сказывали: «Вот сей подлец»,
а другие в гостинице за столом меня поздравляли и желали за мое здоровье пить, и я так непристойно напился с неизвестными людьми, що бог знае в
какое место попал и даже стал танцевать с дiвчатами.
Да! если я допекал, бывало, тix злодiев, конокрадов,
как вам сказывал, по «Чину явления истины» и если и томил их «благоухищренною виною»,
то куда
же все это годится перед
тем, что я теперь терпевал сам!
А между
тем теперь отыскать и поймать потрясователя сделалось уже совершенно необходимо, потому что даже сам исправник против меня вооружился и говорит...
И когда ей покажут на нос, она говорит: «
А ну вас совсем. Дайте мне чулок вязать, и bétise не будет». И
как только ей чулок дадут, она начинает вязать и ни за что носа не тронет,
а сидит премило.
То же самое, может быть, так бы и всем людям…
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом,
как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!