Неточные совпадения
Рано потеряв мать, она буквально вынянчила обоих
братьев и сестру, которые все
были моложе ее.
Марья же Николаевна,
будучи сама крайне чистоплотна, непременно хотела, чтоб и
братья ее не ходили босиком и в халатах, а имели бы обувь, манишечки и хотя нанковые или казинетовые сюртучки и жилеты.
Что Марья Николаевна никогда не жаловалась на свою долю, это
было в порядке вещей: она шла замуж совсем не для того, чтобы
быть счастливой, а для того, чтобы сохранить кусок хлеба отцу и дать
братьям средства окончить курс, но
было несколько удивительно, что и муж ее не роптал на судьбу свою…
Марья Николаевна, может
быть, не совсем поняла, что это значит, но, вероятно, склонна
была бы этим немножко огорчиться, если бы бабушка тут же не отвлекла ее внимания одним самым неожиданным и странным замечанием: княгиня сказала дьяконице, что
брат ее влюблен.
Профессорство это
было во мнении Марьи Николаевны такое величие, что она его не желала сменять для
брата ни на какую другую карьеру. Притом же она так давно об этом мечтала, так долго и так неуклонно к этому стремилась, что бабушка сразу поняла, что дело Ольги Федотовны
было проиграно.
Я уже помню себя, хотя, впрочем, очень маленькою девочкою, когда бабушка один раз прислала к нам звать maman со всеми детьми, чтобы мы приехали к обедне, которую проездом с епископской кафедры на архиепископскую
будет служить архиерей, этот самый
брат дьяконицы Марьи Николаевны.
Бабушка и для архиерейского служения не переменила своего места в церкви: она стояла слева за клиросом, с ней же рядом оставалась и maman, а сзади, у ее плеча, помещался приехавший на это торжество дядя, князь Яков Львович, бывший тогда уже губернским предводителем. Нас же, маленьких детей, то
есть меня с сестрою Nathalie и
братьев Аркадия и Валерия, бабушка велела вывесть вперед, чтобы мы видели «церемонию».
— Вы
будьте милостивы. Я… в этом случае покорнейше вас прошу меня извинить… вы ведь ее… Марью-то Николаевну, разумеется, не знаете, а Марья Николаевна мой первый друг… давнишний, знаете, старинный друг… Почтенная женщина… у нее
брат архиерей, да; и это она его довела и вообще она всякого уважения заслуживает: так я сама ее почитаю и в ваше благорасположение так рекомендую.
—
Брат Дмитрий, который имел блестящие способности, к сожалению до того
был резок, что даже верхом на нашем французе ездил.
Душевные свойства обоих князей в это время обозначались уже в весьма определенных задатках; отец мой, который
был одним годом моложе дяди Якова, первенствовал над старшим
братом по превосходству своих дарований, и князь Яков не продал ему права своего первородства ни за какую чечевицу, а уступил ее безмездно как «достойнейшему».
При значительном превосходстве умственных сил, какое имел мой отец над своим
братом, у отца
был характер нетерпеливый и увлекающийся.
Дядя
был совсем иной: если папа более
брата напоминал бабушку прекрасною внешностью и умом, то дядя Яков
был ее сыном по духу и характеру.
— Матушка твоего отца гораздо больше меня любила, что и неудивительно, так как
брат Дмитрий вполне того стоил: он
был красота, и из красот красота, и всех лучших дарований полон. Его нельзя
было больше всех не любить.
— Да; Жиго, сядь,
брат, скорей в мой тарантас… Тебе ведь все равно, а ты все-таки три четверти шпион, а может
быть и целый, а мне говорить надо. Переходи скорей: я на твоем месте спрячусь, потому что мне опасно.
Братия передала это Червеву, и он, ничего не писавший со дня своего заключения в монастырь, сейчас же взял в руки карандаш и, не читая вопроса, написал на него ответ: «Поступай как знаешь, все равно —
будешь раскаиваться».
О раннем детстве его не сохранилось преданий: я слыхал только, что он
был дитя ласковое, спокойное и веселое: очень любил мать, няньку,
брата с сестрою и имел смешную для ранних лет манеру задумываться, удаляясь в угол и держа у своего детского лба свой маленький указательный палец, — что, говорят,
было очень смешно, и я этому верю, потому что князь Яков и в позднейшее время бывал иногда в серьезные минуты довольно наивен.
До восьми лет он жил с своим младшим
братом Димитрием и сестрою княжною Настасьею Львовною под единственным надзором их матери, княгини Варвары Никаноровны, про которую по всей истине позволительно сказать, что ее можно
было послать командовать полком и присутствовать не только в сенате, но даже и в синоде, и она нигде бы себя лицом в грязь не уронила.
Княжна Анастасия
была лет на восемь старше
братьев и воспитывалась, по некоторым обстоятельствам, против воли матери, в институте. Это
была старая история; другая касающаяся ее история заключалась в том, что княжна шестнадцати лет, опять не по желанию матери, вышла замуж за лихой памяти старого графа Функендорфа, который сделал немало зла семье Протозановых.
За эти похвалы Валерию maman супила на него брови и после отъезда Павлыганьевых обыкновенно несколько дней показывала младшему
брату некоторую сухость, делавшуюся особенно заметною потому, что
брат Валерий, похожий лицом и нравом на maman, пользовался особенною ее нежностью и слыл у нас за ее фаворита, которому ни в чем почти не
было отказа.
Но дела дяди, кажется,
были довольно расстроены, о чем мы довольно рано получили сообщение от тетушки Клеопатры Львовны, которая нашла нужным открыть это
брату Валерию.
Тетушке Клеопатре Львовне как-то раз посчастливилось сообщить
брату Валерию, что это не всегда так
было; что когда
был жив папа, то и мама с папою часто езжали к Якову Львовичу и его жена Софья Сергеевна приезжала к нам, и не одна, а с детьми, из которых уже два сына офицеры и одна дочь замужем, но с тех пор, как папа умер, все это переменилось, и Яков Львович стал посещать maman один, а она к нему ездила только в его городской дом, где он проводил довольно значительную часть своего времени, живучи здесь без семьи, которая жила частию в деревне, а еще более за границей.
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати,
братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей
братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью
брата // И, может
быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не
будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может
быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Но напрасно обрадовавшиеся
братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, — появление
было последнее.