Неточные совпадения
Вот и все краткое сказание о жизни и смерти
человека, деятельность которого в России не лишена самого живого интереса и лучше всякого вымышленного направленского романа знакомит нас с характерами деятелей недавно минувшего, беспокойного и оригинального
времени.
Нежное и восприимчивое дитя, дойдя путем своих размышлений до такого решения, нашло в своем детском сердце для
людей, создавших такое положение другим
людям, место непримиримой вражде, и с тех пор в ребенке росли все необходимые задатки для того, чтобы из него под известными влияниями со
временем мог создаться настоящий, искренний и ревностный демократ и социалист.
— А я, — рассказывал, смеясь, Бенни, — полный в то
время прочитанных мною повестей о славных рыцарях и великих
людях древних и новых
времен, всегда поставлял себе задачею подражать этим
людям.
Бенни познакомился с покойным Александром Ивановичем Герценом (Искандером), с Бакуниным, с Огаревым, с возвратившимся после на родину и писавшим свои покаяния эмигрантом Василием Ивановичем Кельсиевым и со многими другими революционными
людьми, группировавшимися в то
время в Лондоне вокруг Герцена.
Он тем больше кипятился, что в это
время в России правительство уже освободило крестьян с земельными наделами, задумало дать гласный суд и ввести другие реформы, при которых доказывать русским
людям настоятельную необходимость революции становилось день ото дня все труднее и труднее.
Увлекшись заманчивостью своего нового положения и находясь под обаянием ласк самого Герцена (чем тогда дорожили и не такие
люди), сибирский купец на
время позабыл, что он приехал в Лондон, как говорится, «по своим делам», а вовсе не для того, чтобы вертеться около г-на Герцена.
Свел Бенни с этой партиею некто умерший под арестом в крепости акцизный чиновник Ничипоренко, а к Ничипоренке Бенни явился потому, что знал об этом жалком и в то же
время роковом
человеке от В. И. Кельсиева, с которым Ничипоренко был товарищ по воспитанию в петербургском коммерческом училище и поддерживал перепискою с ним непрерывные сношения.
Знали, что во
время революций
люди сходятся на площадях, и вздумают: «Может быть, и нам бы на площадь?» — и согласятся сойтись на площадь.
Этот молодой
человек, имя которого нам уже приходилось вспоминать выше, в то
время в некоторых петербургских кружках пользовался славою первого русского революционера.
Ничипоренко нашел этот момент отменно удобным, чтобы зараз и проучить Бенни, «чтобы он не подличал», и в то же
время показать, как
людям их звания следует направлять в обществе такие разговоры. Со всем свойственным ему петербургским вольномыслием того простодушного
времени Ничипоренко объявил во всеуслышание, что брак совсем не пользуется повсеместным уважением и что у нас, у первых, есть раскольники, которые не признают брака, ибо брак есть — просто вредная глупость.
Бенни это казалось невероятным, и он более разделял мнение старого гостиничного слуги, который, выслушав рассказ взволнованных господ, выводил из их слов, что пьяный мужик был не что иное, как просто пьяный мужик, каких часто обирают на этом спуске, и что обобрали его, вероятно, сами сторожевые казаки, наполняющие город во
время ярмарки, или будочник; что извозчик принял Ничипоренко и Бенни за мошенников, которые искали средств забросить куда-нибудь за город побитого, а может быть, и совсем убитого ими
человека; а что казаки, желавшие заарканить Бенни, обобрали бы, вероятно, и его точно так же, как они обобрали мужика.
Спасения от него не было нигде, а ехать опять с ним же вместе назад, в Петербург, значило — опять попасть в кружок тех же самых
людей, о которых Бенни в это
время уже не мог без раздражения вспомнить и с которыми потом никогда не сходился во всю свою жизнь в России.
Бенни еще раз убедился, что в России в то
время решительно не было никакой организованной революции; что в Петербурге тогда только выдумывали революцию и занимались ею, так сказать, для шику, да и то занимались
люди, вовсе не имеющие ни малейших понятий о том, как делаются революции.
В тогдашнее
время всем
людям, которые почему-нибудь не разделяли красных убеждений, в Петербурге тотчас же приснащали звание правительственных шпионов.
Гнусное средство это разделываться таким образом с
людьми из-за несходства в убеждениях и вкусах тоже было в ходу в Петербурге, а в те
времена, к которым относится этот рассказ, стоило какому-нибудь прощелыге произнести это слово о
человеке, и оно тотчас же без всякой критики повторялось
людьми, иногда даже довольно умными и честными.
Теперь, когда шпионов таким образом произведено так много, что за ними уже не видно настоящих мастеров этого ремесла, и когда нравы партии, дающей такие названия, изучены и разоблачены, подобная кличка уже никого не запугивает и не огорчает; но тогда, в то комическое
время, были
люди, которые лезли на стены, чтобы избавиться от подозрения в шпионстве.
Между тем в это же
время Бенни, сталкиваясь с различными
людьми столицы, сделал себе несколько очень хороших знакомств.
Его отличали и любили в весьма почтенных домах, у
людей, занимавших в то
время видные места в правительстве.
В передовой статье нумера, вышедшего на другой день после пожара, было от слова до слова сказано следующее: «Во
время пожара в толпах народа слышались нелепые обвинения в поджогах против
людей известной корпорации.
Не упоминая, разумеется, ни одного слова о приходившей к нему с угрозами депутации молодого поколения, Бенни просил генерала Анненкова, во внимание к распространившимся в столице ужасным слухам, что в поджогах Петербурга принимают участие молодые
люди, обучающиеся в высших учебных заведениях, дать этим молодым
людям возможность разрушить эти нелепые и вредные толки, образовав из себя на это смутное
время волонтеров для содействия огнегасительной команде.
Бенни доказывал обер-полицеймейстеру Анненкову, что мера эта совершенно безопасна и дозволяется почти везде за границею, да и у нас в Риге, а между тем она и усилит средства огнегасительной команды, когда будет являться в помощь ей на пожары, и в то же самое
время докажет, что у молодых
людей, из которых она будет навербована, нет ничего общего с зажигателями.
Чтобы передать хотя сотую долю того, что проделывали с этим добрейшим
человеком поселившиеся у него лже-социалисты, надо писать томы, а не один очерк, и притом надо быть уверенным, что пишешь для читателя, который хотя сколько-нибудь знаком с нравами подобных деятелей, свирепствовавших в Петербурге в эпоху комического
времени на Руси.
Никаких. «Дух анализа и исследований, дух нашего
времени» вовсе не нужен, когда
люди хотят клеветать.
Поляки Артура Бенни никогда шпионом русским не считали, и если в истории Бенни некоторое
время было что-нибудь способное вводить в заблуждение насчет его личности, то это у более основательных
людей было подозрение, не следует ли видеть в самом Бенни — сыне томашовского пастора из Царства Польского — подосланного в Россию эмиссара польского революционного комитета?
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное
время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
И шагом едет в чистом поле, // В мечтанья погрузясь, она; // Душа в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? // В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец
людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со
временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
— Помилуйте, что ж он?.. Да ведь я не сержусь! — сказал смягчившийся генерал. — В душе моей я искренно полюбил его и уверен, что со
временем он будет преполезный
человек.
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это
время, снявши шапки, с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший
человек!» Словом, он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое, что Алексей Иванович «хоть оно и возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».