Неточные совпадения
—
Как не от чего? — и мы и они чувствуем, что у нас с ними непременно будет столкновение.
— Нет-с: именно в деле с немцем, который без расчета шагу
не ступит и,
как говорят, без инструмента с кровати
не свалится; а во-вторых,
не слишком ли вы много уже придаете значения воле и расчетам? Мне при этом всегда вспоминаются довольно циничные, но справедливые слова одного русского генерала, который говорил про немцев:
какая беда, что они умно рассчитывают, а мы им такую глупость подведем, что они и рта разинуть
не успеют, чтобы понять ее. И впрямь, господа; нельзя же совсем на это
не понадеяться.
— Нет, я совсем
не об этих аргументах. Таким похвальбам я даю так же мало значения,
как вашим страхам; а я просто говорю о природе вещей,
как видел и
как знаю, что бывает при встрече немецкого железа с русским тестом.
— Да, случай и обобщения; а только, по правде сказать,
не понимаю: почему вы против обобщения случаев? На мой взгляд,
не глупее вас был тот англичанин, который, выслушав содержание «Мертвых душ» Гоголя, воскликнул: «О, этот народ неодолим». — «Почему же?» говорят. Он только удивился и отвечал: «Да неужто кто-нибудь может надеяться победить такой народ, из которого мог произойти такой подлец,
как Чичиков».
Пора бы вам начать отвыкать от этой гадости, а учиться брать дело просто; я
не хвалю моих земляков и
не порицаю их, а только говорю вам, что они себя отстоят, — и умом ли, глупостью ли, в обиду
не дадутся; а если вам непонятно и интересно,
как подобные вещи случаются, то я, пожалуй, вам что-нибудь и расскажу про железную волю.
— Н-нет!
не длинно; это совсем маленькая история, которую
как начнем, так и покончим за чаем.
Словом, я думал, что вырвался на свободу,
как будто свобода так и начинается за воротами казенного здания; но
не в этом дело.
Мне они откровенно жаловались, что «им нет хуже,
как эту гадину слушать», но тем
не менее эту «гадину» они все-таки слушали, пока всем нам
не была послана судьбою другая, более веселая забава, что случилось с прибытием к нам из Германии нового колониста, инженера Гуго Карловича Пекторалиса.
Снегу и морозов еще
не было, но шли проливные дожди, сменявшиеся пронизывающими туманами; северные ветры дули так, что, казалось, хотели выдуть мозг костей, а грязь повсеместно была такая невылазная, что можно было представить,
какой ад должны представлять теперь грунтовые почтовые дороги.
Положение опрометчивого,
как мне казалось, иностранца, который в такое время пустился один в такой далекий путь,
не зная ни наших дорог, ни наших порядков, — казалось мне просто ужасным, и я в своих предположениях
не ошибся.
В большой тревоге я написал своим принципалам все,
как случилось, и просил их употребить все зависящие от них меры к тому, чтобы предупредить несчастия,
какие могли встретить бедного путника; но, писавши об этом, я, по правде сказать, и сам хорошенько
не знал,
как это сделать, чтобы перенять на дороге Пекторалиса и довезти его к месту под охраною надежного проводника.
Не знаю,
как теперь, а тогда Василев Майдан была холодная, бесприютная станция в открытом поле. Довольно безобразный, обшитый тесом дом, с двумя казенными колоннами на подъезде, смотрел неприветливо и нелюдимо — и на самом деле, сколько мне известно, дом этот был холоден; но тем
не менее я так устал, что решился здесь заночевать.
Лицо этого незнакомца я в первую минуту
не рассмотрел, но, признаться, чуть
не обругал его за то, что он едва
не сшиб меня дверью с ног. Но что меня удивило и заставило обратить на него особенное внимание — это то, что он
не вышел в отворенную им дверь,
как я мог этого ожидать, а напротив, снова возвратился назад и начал преспокойно шагать из угла в угол по отвратительной, пустой комнате, едва-едва освещенной сильно оплывшею сальною свечою.
— Ну…
как быть!.. — отвечал он, — видите, я
не умею по-русски говорить — и я должен всем подчиниться. Я это так себе положил; но зато потом…
— Но
как вы могли пуститься в такой путь,
не зная языка?
«Боже, что за чудак!» — думаю себе и говорю: — Но вы извините меня, пожалуйста, разве этак ехать,
как вы едете, — значит «ехать
не останавливаясь»?
— А
как же? — я все еду, все еду;
как только мне скажут «можно», я сейчас еду — и для этого, вы видите, я даже
не раздеваюсь. О, я очень давно, очень давно
не раздеваюсь.
Я
не вытерпел более, вскочил с места, обнял Пекторалиса,
как будто старого друга, и повлек его к самовару, за которым обогрел его пуншем и рассказал, что узнал его по его железной воле.
— У вас и платье совсем
не такое,
как нужно: оно
не греет.
— Это правда: оно даже совсем
не греет, — вот только и греют, что одни чулки; но у меня железная воля, — и вы видите,
как хорошо иметь железную волю.
—
Как же
не видите: я известен прежде, чем я приехал: я сдержал свое слово и жив, я могу умереть с полным к себе уважением, без всякой слабости.
Назябшийся немец поместился на креслах перед камином и ни за что
не хотел расстаться с этим теплым местом; но он чесался,
как блошливый пудель, — и эти кресла под ним беспрестанно двигались и беспрестанно будили меня своим шумом.
— Сегодня? очень жаль: я
не успею описать все
как следует.
Он даже
как будто позабыл и те слова, которые знал: то есть «можно,
не можно, таможно и подрожно», и зато вдруг входит ко мне в одно прекрасное утро — и если
не совсем легко и правильно, то довольно чисто говорит...
— Да
как же, — отвечаю, —
не удивиться: ишь
как вдруг заговорил!
И он тотчас же приятельски сообщил мне, что всегда имел такое намерение выучиться по-русски, потому что хотя он и замечал, что в России живут некоторые его земляки,
не зная,
как должно, русского языка, но что это можно только на службе, а что он,
как человек частной профессии, должен поступать иначе.
С этих пор Пекторалис всегда со всеми русскими говорил по-русски и хотя ошибался, но если ошибка его была такого свойства, что он
не то говорил, что хотел сказать, то к
каким бы неудобствам это его ни вело, он все сносил терпеливо, со всею своею железною волею, и ни за что
не отрекался от сказанного.
Как все люди, желающие во что бы то ни стало поступать во всем по-своему, сами того
не замечают,
как становятся рабами чужого мнения, — так вышло и с Пекторалисом.
И тогда
как он терпеть
не мог крепкого чаю, он уверял, что «зверски» его любит — и его, один перед другим усердствуя, до того наливали этим крепким чаем, что этот так часто употребляемый в России напиток сделался мучением для Гуго; но он все крепился и все пил теин вместо чая до тех пор, пока в один прекрасный день у него сделался нервный удар.
Он более
не пил чаю, так
как чай ему с этих пор был совершенно запрещен, и для поддержки своей репутации ему оставалось только мнимо жалеть об этом лишении.
Не могу вспомнить, но, вероятно, по такому же точно случаю,
как с чаем, Гуго Карлович прослыл непомерно страстным любителем французской горчицы диафан, которую ему подавали решительно ко всякому блюду, и он, бедный, ел ее, даже намазывая прямо на хлеб,
как масло, и хвалил, что это очень вкусно и зверски ему нравится.
Он был хороший охотник и лгал
не много, но так
как его железная воля, разумеется, и здесь имела свое место, то рассказ, сам по себе и весьма невинный, выходил интересен и забавен.
Его оставили любоваться своею железною волею и более с ним
не разговаривали — и он, бедный,
не знал,
как много над ним все смеялись; а между тем новая история ждала его впереди.
Здесь я должен заметить, что Гуго если
не был скуп, то был очень расчетлив и бережлив, — и
как бережливость его имела целью скорейшее накопление нужных ему трех тысяч талеров и сопровождалась его железною волею в преследовании этой цели, то она стоила самой безумной скупости.
—
Не верти ее,
не верти! Что ты с нею вертишься,
как бес перед заутренею? — мы ведь
не цыгане. Дай барину ее хорошо осмотреть, стой спокойно. Вот там ножка-то у нее болела, прошла, что ли?
Но был и у Дмитрия Ерофеича свой пункт, своя ахиллесова пята, в которую он был довольно уязвим.
Как всякий желает иметь то, чего
не заслуживает, так и Дмитрий Ерофеич любил, чтобы ему верили. Давно он обрел в этом вкус и изрек правило...
— А мой тебе совет — никому, матинька, и
не верь и ни на кого
не полагайся; что такое на людей полагаться? Что, ты сам дурак, что ли,
какой вырос?
— Ну,
как не пожалеть! Тоже ведь у тебя
не шальные деньги, а трудовой грош, жаль станет,
как я дрянную лошадь дам, — будешь жаловаться.
— Ну вот видишь, еще и
не божатся.
Как же тут верить?
— Ну, поблагодаришь-то после,
как наездишься; а только если что
не по-твоему в ней выйдет, так смотри, помни уговор:
не ругайся,
не пожалуйся, потому что я твоего вкуса
не знаю, чего ты желал.
— Ишь
какая воля: и
не божатся и
не каются! Да, впрочем, у вас и попов нет и святых нет; ну, да зам их и взять негде, все святые-то русские. Прощай, матинька, садись да поезжай, а я пойду помолюсь да спать лягу.
Немец долго
не мог понять этой штуки и
не нашел, у кого бы спросить ей объяснение, потому что, пока это происходило, в доме сник всякий след жизни, все огни везде погасли и все люди попрятались. Мертво,
как в заколдованном замке, только луна светит, озаряя далекое поле, открывающееся за растворенными воротами, да мороз хрустит и потрескивает.
В одном из окон при свете луны ему показалось, что он видел длинную фигуру Дмитрия Ерофеича, который, вероятно, еще
не спал и любовался луною, а может быть, и собирался молиться. Гуго вздохнул, взял лошадь под уздцы и повел ее со двора, — и
как только за Пекторалисом заперли ворота, в окошечке Дмитрия Ерофеича засветился тихий огонек: вероятно, старичок зажег лампадку и стал на молитву.
И впал от этого Дмитрий Ерофеич даже в беспокойство. Понять он
не мог, что это такое значит. Сам начал всем рассказывать,
как он надул Пекторалиса, и сильно претендовал, что отчего же тот
не жалуется. Но Пекторалис держал свой термин и, узнав, что Дмитрий Ерофеич рассказывает, только пожал плечами и сказал...
Оно,
как ниже увидим, так и было в действительности, но только на первых порах мы ничего
не могли понять.
У нас никому
не нравилась эта дама, которую, по правде говоря, даже
не шло как-то называть и дамою — так она была груба и простонародна, и из нас многие задавали себе вопрос: что могло привлечь Пекторалиса к этой здоровой, вульгарной немке и стоило ли для нее давать и исполнять такие обеты,
какие нес он, чтобы на ней жениться. И еще он ездил за нею в такую даль, в Германию… Так и хочется, бывало, ему спеть...
К обществу наших английских дам, между которыми были существа очень умные и прекрасно воспитанные, Клара Павловна совершенно
не подходила, — и это чувствовала и она сама и Пекторалис, который об этом, впрочем, нимало
не сожалел и вообще
не заботился о том,
как кому кажется его жена.
Как истый немец, он содержал ее
не про господ, а про свой расход, и нимало
не стеснялся ее несоответствием среде, в которую она попала.
Но вот что могло несколько удивлять — это что никто
не видал никаких проявлений этой воли. Клара Пекторалис жила себе
как самая обыкновенная немка: варила мужу суп, жарила клопс и вязала ему чулки и ногавки, а в отсутствие мужа, который в то время имел много работы на стороне, сидела с состоявшим при нем машинистом Офенбергом, глупейшим деревянным немцем из Сарепты.
Офенберг был взят в помощь Пекторалису
не столько
как механик, сколько
как толмач для передачи его распоряжений рабочим; но и в этом роде он был
не совсем удовлетворителен и многое часто путал.