И Саша мой любил его рассказ Про сборища народные, про шумный Напор страстей и про последний час Венчанного страдальца… Над безумной Парижскою толпою много раз Носилося его воображенье: Там слышал он святых голов паденье, Меж тем как нищих буйный миллион Кричал, смеясь: «Да здравствует закон!» И в недостатке хлеба или злата, Просил одной лишь крови у Марата.
Блажен, кто посреди нагих степей Меж дикими воспитан табунами; Кто приучен был на хребте коней, Косматых, легких, вольных, как над нами Златые облака, от ранних дней Носиться; кто, главой припав на гриву, Летал, подобно сумрачному Диву, Через пустыню, чувствовал, считал, Как мерно конь о землю ударял Копытом звучным, и вперед землею Упругой был кидаем с быстротою.
Бывало, только утренней зарей Осветятся церквей главы златые, И сквозь туман заблещут над горой Дворец царей и стены вековые, Отражены зеркальною волной; Бывало, только прачка молодая С бельем господским из ворот, зевая, Выходит, и сквозь утренний мороз Раздастся первый стук колес, — А графский дом уж полон суетою И пестрых слуг заботливой толпою.
Не сияет на небе солнце красное, Не любуются им тучки синие: То за трапезой сидит во златом венце, Сидит грозный царь Иван Васильевич. Позади его стоят стольники, Супротив его всё бояре да князья, По бокам его всё опричники; И пирует царь во славу божию, В удовольствие свое и веселие.