Немудрено, что мне Фернандо много Прекрасных чувств помог узнать. Когда Еще я забавлялась куклой, он, Безвестный сирота, был взят моим отцом; И с этих пор я под одной с ним кровлей Жила как с братом — и бывало, Вдвоем гуляли мы в горах кастильских, Он был подпора и вожатый мне; И не было на тех вершинах розы, Которой для меня не мог бы он достать.
Однажды мы до ночи заходились: Душистый ветерок свежее становился, И месяц по небу катился. Пред нами быстрый был поток; Фернандо, Чтоб перенесть, взял на руки меня; Мы перешли, но я всё оставалась В его объятьях. Вдруг, я помню, Он странным голосом спросил меня: «Эмилия меня не любит?» — Нет! люблю! — Сказала я, и уж с того мгновенья Люблю его нежней всего на свете!..
Вот это именно меня и заставляет Тебе советовать не говорить с ним. Тебе я заменяю мать, могу И мне дано от Алвареца право Смотреть, как можно строго, за тобою. И ты женой Фернандо быть не мысли.
Фернандо! до меня доходят слухи, Что ищешь ты войти в мое семейство!.. Безумец ты! — клянусь святою девой! — И мысль одна, мой милый, быть мне зятем, Должна казаться смертною обидой.
Узнать ты должен, наконец, Кто ты! — доселе содержал я Тебя почти совсем как бы родного. Но с этих пор переменилось всё! Я повторю тебе, как ты попал сюда: С слугой однажды шел я из Бургоса (Тогда еще я только что женился), Уж смерклось, и сырой туман покрыл Вершины гор. — Иду через кладбище, Среди которого стояла церковь Забытая, с худыми окнами. Мы слышим детский плач — и на крыльце Находим бедного ребенка — то был ты; Я взял тебя, принес домой — и воспитал.
Так, так, совсем, совсем забытый сирота!.. В великом божьем мире ни одной Ты не найдешь души себе родной!.. Питался я не материнской грудью И не спал на ее коленях. Чуждый голос Учил меня родному языку И пел над колыбелию моей.
Вот этот, здесь, мой первый предок, жил При Карле первом, при дворе, в благоволеньи У короля — второй при инквизиции Священной, был не в малых людях; Вот тут написано, что сделал он: Три тысячи неверных сжег и триста В различных наказаниях замучил.
Уж слишком ты забылся, Бродяга! покажи ж сейчас, Как ты меня молчать заставишь: а не то Велю тебя прибить, и это верно, Как то, что папа есть апостолов наместник!
И я давно уже заметил это; Но не хотел лишь беспокоить вас… Повеса он большой, и пылкий малый, С мечтательной и буйной головой. Такие люди не служить родились, Но всем другим приказывать. Не то, что мы: которые должны Склоняться ежедневно в прахе, Чтоб чувствовать ничтожество свое. Стараясь добрыми делами Купить себе прощенье за грехи. А что он сделал, должно ли мне знать? Быть может, против церкви или короля — Так мне не худо знать…
Был будто первенцом моим… недавно Я вновь хотел с ним показаться нежным — Как вдруг узнал я от жены моей, Что хочет у меня просить Фернандо Эмилию в замужство… ну ж, меня Вы знаете, — хоть сед — но как взбешусь.
Покуда ни одной сединки не видать На голове, пока огнем живым, Как розами, красуются ланиты, Пока глаза во лбу не потускнели, Пока трепещет сердце от всего, От радости, печали, ревности, любви, Надежды, — и пока всё это Не пронеслось — и навсегда, — есть страсти, страсти Ужасные; как тучею, они Взор человека покрывают, их гроза Свирепствует в душе несчастной — и она Достойна сожаления бесспорно.
Как счастлив я, что вижу наконец Прелестную Марию — и тебя, Невинную Эмилию. — О! Алварец! Не должен тот роптать на провиденье, Кто обладает этими дарами неба, Хотя бы крыши не было от солнца Их защитить.
Да, если мне позволил ваш родитель, То я готов неопытность ввести На лучший путь. — Там нет цветов, Там терния, но цель, к которой мы Приходим, веселит нас — а былое Печально или весело, смотря по тем Мгновениям, когда о нем воспоминаешь. Итак, всего важней последствие; Коль к доброму концу деянья наши, То способы всегда уж хороши, Какие б не были — страшись Фернанда! Он льстит тебе, обманет — или, Положим, на тебе он женится — Но это для того, чтоб быть богаче.
К тому, Что не должна ты плакать и крушиться Об том, что более Фернандо не увидишь — Он нагрубил мне нынче. — И навеки Его из дому я прогнал. Не смей с ним видеться тихонько; úначе, Страшися оскорбленного отца… Прощаю я твою любовь, как бы порок, В котором ты исправилась. Надеюсь, Что это будет так по крайней мере.
Уж эти мачехи! — презлобные творенья; И этот иезуит! — ведь надобно ж Мне окруженной быть таким народом!.. О! если б мог прекрасный месяц озарить Хотя последнее свиданье наше. Фернандо разлюбил меня, конечно, А то бы он пришел проститься; я прощаю Его горячность; но зачем нейдет Он извиниться в этом предо мною… Ему грозил отец мой; это правда! — Попробую сойти!
Я пришел проститься!.. Проститься! — в первый раз такое слово Должно меня печалить… знаешь ли, Я думаю, что был бы счастливей, Когда бы не с кем было мне проститься… Ты будешь плакать — мне двойная мука…
Нет, я не мог, клянуся небом! Ты знала нрав мой — для чего писала?.. Но все уж кончилось — не укоряй меня… Не укоряй; признаться виноватым Мне было б тяжело — ты это знаешь!.. Что сделано — то сделано…
И кто б подумать мог, что та ж луна, Которая была немой свидетель Минуты первой… у ручья… в горах — ты помнишь Что та ж луна свидетель будет Разлуки, нежная Эмилия!..
Вокруг нее и следом тучки Теснятся, будто рыцари-вожди, Горящие любовью; и когда Чело их обращается к прекрасной, Оно блестит, когда же отвернут К соперникам, то ревность и досада Его нахмурят тотчас — посмотри, Как шлемы их чернеются, как перья Колеблются на шлемах — помнишь — помнишь — В тот вечер всё так было — кроме Судьбы Фернандо — небо и земля Все те же — только люди! — если б ты Не причислялась к ним, то я б их проклял…
О, если счастье неба будет Иметь так много горечи, как этот Единый поцелуй, то я бы отказался От рая добровольно. Ах! Эмилия! Ступай ты лучше в монастырь, Ступай в обитель — скрой себя от света, Умри!.. предвижу много страшного!.. О, если б никогда ее не знал я!
Спаси меня… у нас ведь бог один… Меня преследуют… быть может, твой Отец в живых… я сам отец… о, для него — Спаси меня, от инквизиции… Возьми именья половину… но зачем Ругаться попусту над сединами — Тебе заплотит бог твой… у меня Есть дочь, что будет с нею, если ты Меня не пощадишь… что будет с нею… О! сжалься, сжалься!
(В доме Соррини, комната, где он угощает бродяг, чтоб они ему служили. Несколько испанцев сидят за двумя столами, кричат, смеются и пьют.) (Слуги разносят вины.)
Да, если инквизиция святая На тот конец учреждена была, Чтоб нас кормить, то дай бог ей здоровья… Соррини впрочем очень добрый малый, Хотя ханжит немного — но с летами, Когда придет пора рассудка, можно Надеяться на исправленье.
А я готов побиться об заклад, Что наш Соррини плутни затевает Опять. Уж эти угощенья не к добру. Так, — помнишь ли: ему хотелось, Чтоб мы зарезали Дон Педро И дом его сожгли?.. Уж то-то пиршество Он задал нам — или в другой раз, Пред тем, чтоб нам велеть похитить для него Красавицу бургосскую, от тетки. Вот дьявольское было дело! — positum: Теперь он также затевает плутни!..
Стародум. Постой. Сердце мое кипит еще негодованием на недостойный поступок здешних хозяев. Побудем здесь несколько минут. У меня правило: в первом движении ничего не начинать.
В будничной жизни глухого русского уголка нет, как мне кажется, других более тягостных минут в течение целого дня, как те, которые определяются словами «посидеть вечерком на крылечке», «отдохнуть вечерком», словом — побыть так, ничего не делая, несколько вечерних часов. Везде, где есть настоящая жизнь, хоть и трудная и неприглядная, в самых глухих уголках европейских больших городов, на каторжных фабриках, вечер — действительное время отдыха, потому что день — действительно время тяжелого труда, время устали, и как ни труден этот рабочий день, но вечер весел или, по крайней мере, тих… Совсем не то в глухом русском уголке.