Неточные совпадения
Вы мне опять скажете,
что человек не может
быть так дурен, а я вам скажу,
что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина?
Будет и того,
что болезнь указана, а как ее излечить — это уж Бог знает!
Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. [Духан — харчевня, трактир, мелочная лавка.] Тут толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов остановился для ночлега. Я должен
был нанять быков, чтоб втащить мою тележку на эту проклятую гору, потому
что была уже осень и гололедица, — а эта гора имеет около двух верст длины.
За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в
чем не бывало, несмотря на то
что она
была доверху накладена.
Кругом
было тихо, так тихо,
что по жужжанию комара можно
было следить за его полетом.
— Нам придется здесь ночевать, — сказал он с досадою, — в такую метель через горы не переедешь.
Что?
были ль обвалы на Крестовой? — спросил он извозчика.
А поболтать
было бы о
чем: кругом народ дикий, любопытный; каждый день опасность, случаи бывают чудные, и тут поневоле пожалеешь о том,
что у нас так мало записывают.
Он
был такой тоненький, беленький, на нем мундир
был такой новенький,
что я тотчас догадался,
что он на Кавказе у нас недавно.
— Да с год. Ну да уж зато памятен мне этот год; наделал он мне хлопот, не тем
будь помянут! Ведь
есть, право, этакие люди, у которых на роду написано,
что с ними должны случаться разные необыкновенные вещи!
А уж какой
был головорез, проворный на
что хочешь: шапку ли поднять на всем скаку, из ружья ли стрелять.
Говорили про него,
что он любит таскаться за Кубань с абреками, и, правду сказать, рожа у него
была самая разбойничья: маленький, сухой, широкоплечий…
В этот вечер Казбич
был угрюмее,
чем когда-нибудь, и я заметил,
что у него под бешметом надета кольчуга. «Недаром на нем эта кольчуга, — подумал я, — уж он, верно, что-нибудь замышляет».
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал: это
был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. «О
чем они тут толкуют? — подумал я. — Уж не о моей ли лошадке?» Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая из сакли, заглушали любопытный для меня разговор.
Вдруг,
что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и бьет копытами о землю; я узнал голос моего Карагёза; это
был он, мой товарищ!..
Мне послышалось,
что он заплакал: а надо вам сказать,
что Азамат
был преупрямый мальчишка, и ничем, бывало, у него слез не выбьешь, даже когда он
был и помоложе.
— Хорошо! Клянусь, ты
будешь владеть конем; только за него ты должен отдать мне сестру Бэлу: Карагёз
будет ее калымом. Надеюсь,
что торг для тебя выгоден.
Вот они и сладили это дело… по правде сказать, нехорошее дело! Я после и говорил это Печорину, да только он мне отвечал,
что дикая черкешенка должна
быть счастлива, имея такого милого мужа, как он, потому
что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а
что Казбич — разбойник, которого надо
было наказать. Сами посудите,
что ж я мог отвечать против этого?.. Но в то время я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда; я велел ему привести на другой день.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал из крепости: как они сладили это дело, не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видел,
что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги
были связаны, а голова окутана чадрой.
— Сейчас, сейчас. На другой день утром рано приехал Казбич и пригнал десяток баранов на продажу. Привязав лошадь у забора, он вошел ко мне; я попотчевал его чаем, потому
что хотя разбойник он, а все-таки
был моим кунаком. [Кунак — значит приятель. (Прим. М. Ю. Лермонтова.)]
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына не
было. Такой хитрец: ведь смекнул,
что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком или за Кубанью: туда и дорога!..
Ну,
что прикажете отвечать на это?.. Я стал в тупик. Однако ж после некоторого молчания я ему сказал,
что если отец станет ее требовать, то надо
будет отдать.
— Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски,
будет ходить за нею и приучит ее к мысли,
что она моя, потому
что она никому не
будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился…
Что прикажете делать?
Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Из крепости видны
были те же горы,
что из аула, — а этим дикарям больше ничего не надобно.
Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила,
напевала свои песни вполголоса, так
что, бывало, и мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты.
— Послушай, моя пери, — говорил он, — ведь ты знаешь,
что рано или поздно ты должна
быть моею, — отчего же только мучишь меня?
— Дьявол, а не женщина! — отвечал он, — только я вам даю мое честное слово,
что она
будет моя…
А ведь вышло,
что я
был прав: подарки подействовали только вполовину; она стала ласковее, доверчивее — да и только; так
что он решился на последнее средство.
Не слыша ответа, Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал — и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии
был исполнить в самом деле то, о
чем говорил шутя.
— Да, она нам призналась,
что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и
что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да, они
были счастливы!
— То
есть, кажется, он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы,
что старик убит. Вот как это случилось…
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому
что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок,
что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне
было как-то весело,
что я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой
была некогда и, верно,
будет когда-нибудь опять.
Вот наконец мы взобрались на Гуд-гору, остановились и оглянулись: на ней висело серое облако, и его холодное дыхание грозило близкой бурею; но на востоке все
было так ясно и золотисто,
что мы, то
есть я и штабс-капитан, совершенно о нем забыли…
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко,
что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем
была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
«Я говорил вам, — воскликнул он, —
что нынче
будет погода; надо торопиться, а то, пожалуй, она застанет нас на Крестовой.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо
был утес, налево пропасть такая,
что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав,
что часто здесь, в глухую ночь, по этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа.
Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые», — и он
был прав: мы точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы,
что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…
— Вот и Крестовая! — сказал мне штабс-капитан, когда мы съехали в Чертову долину, указывая на холм, покрытый пеленою снега; на его вершине чернелся каменный крест, и мимо его вела едва-едва заметная дорога, по которой проезжают только тогда, когда боковая завалена снегом; наши извозчики объявили,
что обвалов еще не
было, и, сберегая лошадей, повезли нас кругом.
И точно, дорога опасная: направо висели над нашими головами груды снега, готовые, кажется, при первом порыве ветра оборваться в ущелье; узкая дорога частию
была покрыта снегом, который в иных местах проваливался под ногами, в других превращался в лед от действия солнечных лучей и ночных морозов, так
что с трудом мы сами пробирались; лошади падали; налево зияла глубокая расселина, где катился поток, то скрываясь под ледяной корою, то с пеною прыгая по черным камням.
Кстати, об этом кресте существует странное, но всеобщее предание, будто его поставил император Петр I, проезжая через Кавказ; но, во-первых, Петр
был только в Дагестане, и, во-вторых, на кресте написано крупными буквами,
что он поставлен по приказанию г.
— Признайтесь, однако, — сказал я, —
что без них нам
было бы хуже.
Надо вам сказать,
что у меня нет семейства: об отце и матери я лет двенадцать уж не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, — так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад
был,
что нашел кого баловать.
Что было с нею мне делать? Я, знаете, никогда с женщинами не обращался; думал, думал,
чем ее утешить, и ничего не придумал; несколько времени мы оба молчали… Пренеприятное положение-с!
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал,
что с ним заводят переговоры, — как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только
что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону. Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и
был таков.
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут
был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете,
что он не догадывается,
что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад,
что нынче он узнал Бэлу. Я знаю,
что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
Вечером я имел с ним длинное объяснение: мне
было досадно,
что он переменился к этой бедной девочке; кроме того,
что он половину дня проводил на охоте, его обращение стало холодно, ласкал он ее редко, и она заметно начинала сохнуть, личико ее вытянулось, большие глаза потускнели.
Я стал читать, учиться — науки также надоели; я видел,
что ни слава, ни счастье от них не зависят нисколько, потому
что самые счастливые люди — невежды, а слава — удача, и чтоб добиться ее, надо только
быть ловким.
Глупец я или злодей, не знаю; но то верно,
что я также очень достоин сожаления, может
быть, больше, нежели она: во мне душа испорчена светом, воображение беспокойное, сердце ненасытное; мне все мало: к печали я так же легко привыкаю, как к наслаждению, и жизнь моя становится пустее день ото дня; мне осталось одно средство: путешествовать.
Я отвечал,
что много
есть людей, говорящих то же самое;
что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду;
что, впрочем, разочарование, как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивают, и
что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
— А-га, вот
что!.. — отвечал он, — да ведь они всегда
были отъявленные пьяницы!
Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала,
что Байрон
был больше ничего как пьяница. Впрочем, замечание штабс-капитана
было извинительнее: чтоб воздержаться от вина, он, конечно, старался уверять себя,
что все в мире несчастия происходят от пьянства.