Неточные совпадения
— Послушай, милая, добрая Бэла, — продолжал Печорин, — ты видишь, как
я тебя люблю;
я все готов отдать, чтобы тебя развеселить:
я хочу,
чтоб ты была счастлива; а если ты снова будешь грустить, то
я умру.
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна, как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил
я ему, — ведь вы сами сказали, что она
умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал он, —
чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
Он сделался бледен как полотно, схватил стакан, налил и подал ей.
Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню какую… Да, батюшка, видал
я много, как люди
умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться,
меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо
мне; а кажется,
я ее любил как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж
я такое,
чтоб обо
мне вспоминать перед смертью?
Недавно
я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии,
умер. Это известие
меня очень обрадовало: оно давало
мне право печатать эти записки, и
я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог,
чтоб читатели
меня не наказали за такой невинный подлог!
Из чего же
я хлопочу? Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! он вовсе ее не заслуживает. Или это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего,
чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: «Мой друг, со
мною было то же самое, и ты видишь, однако,
я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею
умереть без крика и слез!»
Видно,
я очень переменилась в лице, потому что он долго и пристально смотрел
мне в глаза;
я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что
я этому причиной;
мне казалось, что
я сойду с ума… но теперь, когда
я могу рассуждать,
я уверена, что ты останешься жив: невозможно,
чтоб ты
умер без
меня, невозможно!
— Не думала я дождаться тебя; и не то
чтоб я умирать собиралась; нет — меня еще годов на десять, пожалуй, хватит: все мы, Пестовы, живучи; дед твой покойный, бывало, двужильными нас прозывал; да ведь господь тебя знал, сколько б ты еще за границей проболтался.
— Ну, скажите, пожалуйста, что он говорит? — воскликнула она, всплеснув руками. — Тебя, наконец, бог за меня накажет, Жак! Я вот прямо вам говорю, Михайло Сергеич; вы ему приятель; поговорите ему… Я не знаю, что последнее время с ним сделалось: он мучит меня… эти насмешки… презрение… неуважение ко мне… Он, кажется, только того и хочет,
чтоб я умерла. Я молюсь, наконец, богу: господи! Научи меня, как мне себя держать с ним! Вы сами теперь слышали… в какую минуту, когда я потеряла отца, и что он говорит!
Ты хочешь,
чтоб я умер неспокойно, чтоб я с того света слышал, как дети моих детей будут пенять мне, может статься, клясть меня за позор свой, чтобы я слышал, как народ, мои вороги будут смеяться над моей могилой и позорничать над ней.
Неточные совпадения
Сказать вам, что́
я думал? Вот: // Старушки все — народ сердитый; // Не худо,
чтоб при них услужник знаменитый // Тут был, как громовой отвод. // Молчалин! — Кто другой так мирно всё уладит! // Там моську вовремя погладит, // Тут в пору карточку вотрет, // В нем Загорецкий не
умрет!.. // Вы давеча его
мне исчисляли свойства, // Но многие забыли? — да?
— Панночка видала тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала
мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит
меня, чтобы пришел ко
мне; а не помнит — чтобы дал тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому что
я не хочу видеть, как при
мне умрет мать. Пусть лучше
я прежде, а она после
меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, —
чтоб ради ее дал хлеба!»
— Как, ты и это помнишь, Андрей? Как же!
Я мечтал с ними, нашептывал надежды на будущее, развивал планы, мысли и… чувства тоже, тихонько от тебя,
чтоб ты на смех не поднял. Там все это и
умерло, больше не повторялось никогда! Да и куда делось все — отчего погасло? Непостижимо! Ведь ни бурь, ни потрясений не было у
меня; не терял
я ничего; никакое ярмо не тяготит моей совести: она чиста, как стекло; никакой удар не убил во
мне самолюбия, а так, Бог знает отчего, все пропадает!
— Ты засыпал бы с каждым днем все глубже — не правда ли? А
я? Ты видишь, какая
я?
Я не состареюсь, не устану жить никогда. А с тобой мы стали бы жить изо дня в день, ждать Рождества, потом Масленицы, ездить в гости, танцевать и не думать ни о чем; ложились бы спать и благодарили Бога, что день скоро прошел, а утром просыпались бы с желанием,
чтоб сегодня походило на вчера… вот наше будущее — да? Разве это жизнь?
Я зачахну,
умру… за что, Илья? Будешь ли ты счастлив…
— Ты сомневаешься в моей любви? — горячо заговорил он. — Думаешь, что
я медлю от боязни за себя, а не за тебя? Не оберегаю, как стеной, твоего имени, не бодрствую, как мать,
чтоб не смел коснуться слух тебя… Ах, Ольга! Требуй доказательств! Повторю тебе, что если б ты с другим могла быть счастливее,
я бы без ропота уступил права свои; если б надо было
умереть за тебя,
я бы с радостью
умер! — со слезами досказал он.