Неточные совпадения
За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в
чем не бывало, несмотря на то
что она была доверху накладена.
Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная как смоль, ноги — струнки, и глаза
не хуже,
чем у Бэлы; а какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена — как собака бегает
за хозяином, голос даже его знала!
— А Бог его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе
не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все,
что я слышал, сидя
за забором; он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто
не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать,
что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с.
Что за диво?..
А когда отец возвратился, то ни дочери, ни сына
не было. Такой хитрец: ведь смекнул,
что не сносить ему головы, если б он попался. Так с тех пор и пропал: верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову
за Тереком или
за Кубанью: туда и дорога!..
— Она
за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало,
не говорит и
не смотрит: пуглива, как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить
за нею и приучит ее к мысли,
что она моя, потому
что она никому
не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился…
Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Ах, подарки!
чего не сделает женщина
за цветную тряпочку!..
Когда я ему заметил,
что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана,
за которым я вовсе
не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: «И, барин!
Извозчики с криком и бранью колотили лошадей, которые фыркали, упирались и
не хотели ни
за что в свете тронуться с места, несмотря на красноречие кнутов.
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был
за речкою Казбич, и мы по нем стреляли; ну, долго ли вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный: вы думаете,
что он
не догадывается,
что вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад,
что нынче он узнал Бэлу. Я знаю,
что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
— Умерла; только долго мучилась, и мы уж с нею измучились порядком. Около десяти часов вечера она пришла в себя; мы сидели у постели; только
что она открыла глаза, начала звать Печорина. «Я здесь, подле тебя, моя джанечка (то есть, по-нашему, душенька)», — отвечал он, взяв ее
за руку. «Я умру!» — сказала она. Мы начали ее утешать, говорили,
что лекарь обещал ее вылечить непременно; она покачала головкой и отвернулась к стене: ей
не хотелось умирать!..
В Коби мы расстались с Максимом Максимычем; я поехал на почтовых, а он, по причине тяжелой поклажи,
не мог
за мной следовать. Мы
не надеялись никогда более встретиться, однако встретились, и, если хотите, я расскажу: это целая история… Сознайтесь, однако ж,
что Максим Максимыч человек, достойный уважения?.. Если вы сознаетесь в этом, то я вполне буду вознагражден
за свой, может быть, слишком длинный рассказ.
Что за оказия!.. но дурной каламбур
не утешение для русского человека, и я, для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле,
не воображая,
что он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите, как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!..
—
Что ты?
что ты? Печорин?.. Ах, Боже мой!.. да
не служил ли он на Кавказе?.. — воскликнул Максим Максимыч, дернув меня
за рукав. У него в глазах сверкала радость.
— Да
не зайдет ли он вечером сюда? — сказал Максим Максимыч, — или ты, любезный,
не пойдешь ли к нему
за чем-нибудь?.. Коли пойдешь, так скажи,
что здесь Максим Максимыч; так и скажи… уж он знает… Я тебе дам восьмигривенный на водку…
— Ведь сейчас прибежит!.. — сказал мне Максим Максимыч с торжествующим видом, — пойду
за ворота его дожидаться… Эх! жалко,
что я
не знаком с Н…
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах, как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь;
за нею базар кипел народом, потому
что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся
за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я их прогнал: мне было
не до них, я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
— Право, мне нечего рассказывать, дорогой Максим Максимыч… Однако прощайте, мне пора… я спешу… Благодарю,
что не забыли… — прибавил он, взяв его
за руку.
Недавно я узнал,
что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня
не наказали
за такой невинный подлог!
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его
за ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды
не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого!
за что вы его?
что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
Она прыгнула в лодку, я
за ней, и
не успел еще опомниться, как заметил,
что мы плывем.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня
за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил,
что она от его взгляда улыбнулась, а
что мой дерзкий лорнет рассердил ее
не на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
— Напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня
не понимаете!.. Это меня, впрочем, огорчает, доктор, — продолжал я после минуты молчания, — я никогда сам
не открываю моих тайн, а ужасно люблю, чтоб их отгадывали, потому
что таким образом я всегда могу при случае от них отпереться. Однако ж вы мне должны описать маменьку с дочкой.
Что они
за люди?
Грушницкий следил
за нею, как хищный зверь, и
не спускал ее с глаз: бьюсь об заклад,
что завтра он будет просить, чтоб его кто-нибудь представил княгине. Она будет очень рада, потому
что ей скучно.
Княжна, кажется, из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда
не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет это жертвой и, чтоб вознаградить себя
за это, станет тебя мучить, а потом просто скажет,
что она тебя терпеть
не может.
Если ты над нею
не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж
за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять,
что она несчастна,
что она одного только человека и любила, то есть тебя, но
что небо
не хотело соединить ее с ним, потому
что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Наконец мы расстались; я долго следил
за нею взором, пока ее шляпка
не скрылась
за кустарниками и скалами. Сердце мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж
не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный взгляд, последний подарок — на память?.. А смешно подумать,
что на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
— А я пойду шататься, — я ни
за что теперь
не засну… Послушай, пойдем лучше в ресторацию, там игра… мне нужны нынче сильные ощущения…
Прошла почти неделя, а я еще
не познакомился с Лиговскими. Жду удобного случая. Грушницкий, как тень, следует
за княжной везде; их разговоры бесконечны: когда же он ей наскучит?.. Мать
не обращает на это внимания, потому
что он
не жених. Вот логика матерей! Я подметил два, три нежные взгляда, — надо этому положить конец.
—
Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого из знакомых ей кавалеров
не было; один адъютант, кажется, все это видел, да спрятался
за толпой, чтоб
не быть замешану в историю.
— Ты знаешь,
что я твоя раба; я никогда
не умела тебе противиться… и я буду
за это наказана: ты меня разлюбишь!
Остальную часть вечера я провел возле Веры и досыта наговорился о старине…
За что она меня так любит, право,
не знаю! Тем более
что это одна женщина, которая меня поняла совершенно, со всеми моими мелкими слабостями, дурными страстями… Неужели зло так привлекательно?..
— Я? ни
за что не покажусь княжне, пока
не готов будет мундир.
— Вот еще
что вздумали! Я, правда, немножко волочился
за княжной, да и тотчас отстал, потому
что не хочу жениться, а компрометировать девушку
не в моих правилах.
— А вот слушайте: Грушницкий на него особенно сердит — ему первая роль! Он придерется к какой-нибудь глупости и вызовет Печорина на дуэль… Погодите; вот в этом-то и штука… Вызовет на дуэль: хорошо! Все это — вызов, приготовления, условия — будет как можно торжественнее и ужаснее, — я
за это берусь; я буду твоим секундантом, мой бедный друг! Хорошо! Только вот где закорючка: в пистолеты мы
не положим пуль. Уж я вам отвечаю,
что Печорин струсит, — на шести шагах их поставлю, черт возьми! Согласны ли, господа?
Наконец — уж Бог знает откуда он явился, только
не из окна, потому
что оно
не отворялось, а должно быть, он вышел в стеклянную дверь,
что за колонной, — наконец, говорю я, видим мы, сходит кто-то с балкона…
«Ни
за что не соглашусь! — говорил Грушницкий, — он меня оскорбил публично; тогда было совсем другое…» — «Какое тебе дело? — отвечал капитан, — я все беру на себя.
— Ни
за что на свете, доктор! будьте спокойны, я им
не поддамся.
Я помню,
что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я
не спал ни минуты. Писать я
не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете
не платят
за каждую отрадную минуту, которую дарит его книга?..
— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно, забыли про их заговор?.. Я
не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный человек! Скажите им,
что вы знаете их намерение, и они
не посмеют…
Что за охота! подстрелят вас как птицу…
Вдруг мелкие камни с шумом покатились нам под ноги.
Что это? Грушницкий споткнулся; ветка,
за которую он уцепился, изломилась, и он скатился бы вниз на спине, если б его секунданты
не поддержали.
— Пора! — шепнул мне доктор, дергая
за рукав, — если вы теперь
не скажете,
что мы знаем их намерения, то все пропало. Посмотрите, он уж заряжает… если вы ничего
не скажете, то я сам…
— Ни
за что на свете, доктор! — отвечал я, удерживая его
за руку, — вы все испортите; вы мне дали слово
не мешать… Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит…
Когда ночная роса и горный ветер освежили мою горячую голову и мысли пришли в обычный порядок, то я понял,
что гнаться
за погибшим счастием бесполезно и безрассудно.
Чего мне еще надобно? — ее видеть? — зачем?
не все ли кончено между нами? Один горький прощальный поцелуй
не обогатит моих воспоминаний, а после него нам только труднее будет расставаться.
— От княгини Лиговской; дочь ее больна — расслабление нервов… Да
не в этом дело, а вот
что: начальство догадывается, и хотя ничего нельзя доказать положительно, однако я вам советую быть осторожнее. Княгиня мне говорила нынче,
что она знает,
что вы стрелялись
за ее дочь. Ей все этот старичок рассказал… как бишь его? Он был свидетелем вашей стычки с Грушницким в ресторации. Я пришел вас предупредить. Прощайте. Может быть, мы больше
не увидимся, вас ушлют куда-нибудь.
Он был храбр, говорил мало, но резко; никому
не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе
не пил,
за молодыми казачками, — которых прелесть трудно постигнуть,
не видав их, — он никогда
не волочился. Говорили, однако,
что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он
не шутя сердился, когда об этом намекали.
Я подошел к окну и посмотрел в щель ставня: бледный, он лежал на полу, держа в правой руке пистолет; окровавленная шашка лежала возле него. Выразительные глаза его страшно вращались кругом; порою он вздрагивал и хватал себя
за голову, как будто неясно припоминая вчерашнее. Я
не прочел большой решимости в этом беспокойном взгляде и сказал майору,
что напрасно он
не велит выломать дверь и броситься туда казакам, потому
что лучше это сделать теперь, нежели после, когда он совсем опомнится.
После всего этого как бы, кажется,
не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в
чем или нет?.. и как часто мы принимаем
за убеждение обман чувств или промах рассудка!..