Неточные совпадения
А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет, он вздрогнет и побледнеет; а при
мне ходил на кабана один на один; бывало,
по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда
как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он
как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил
меня отвечать ей,
я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ.
Как птица нырнул он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били
меня по лицу.
Несколько пуль провизжало над моей головою;
я уж слышал,
как спешившиеся казаки бежали
по следам…
Вот они и сладили это дело…
по правде сказать, нехорошее дело!
Я после и говорил это Печорину, да только он
мне отвечал, что дикая черкешенка должна быть счастлива, имея такого милого мужа,
как он, потому что, по-ихнему, он все-таки ее муж, а что Казбич — разбойник, которого надо было наказать. Сами посудите, что ж
я мог отвечать против этого?.. Но в то время
я ничего не знал об их заговоре. Вот раз приехал Казбич и спрашивает, не нужно ли баранов и меда;
я велел ему привести на другой день.
— Она за этой дверью; только
я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива,
как дикая серна.
Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме
меня, — прибавил он, ударив кулаком
по столу.
Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы,
как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и
мне было как-то весело, что
я так высоко над миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою,
какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Тот, кому случалось,
как мне, бродить
по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитой в их ущельях, тот, конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся
мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой,
как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил
по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Нам должно было спускаться еще верст пять
по обледеневшим скалам и топкому снегу, чтоб достигнуть станции Коби. Лошади измучились, мы продрогли; метель гудела сильнее и сильнее, точно наша родимая, северная; только ее дикие напевы были печальнее, заунывнее. «И ты, изгнанница, — думал
я, — плачешь о своих широких, раздольных степях! Там есть где развернуть холодные крылья, а здесь тебе душно и тесно,
как орлу, который с криком бьется о решетку железной своей клетки».
Месяца четыре все шло
как нельзя лучше. Григорий Александрович,
я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю, он стал снова задумываться, ходит
по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал
я, — верно, между ними черная кошка проскочила!»
Наконец
я ей сказал: «Хочешь, пойдем прогуляться на вал? погода славная!» Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и не жаркий; все горы видны были
как на блюдечке. Мы пошли, походили
по крепостному валу взад и вперед, молча; наконец она села на дерн, и
я сел возле нее. Ну, право, вспомнить смешно:
я бегал за нею, точно какая-нибудь нянька.
Первый день
я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились
как старые приятели.
Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил
меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
Итак,
я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго
я глядел на него с невольным сожалением,
как вдруг едва приметная улыбка пробежала
по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на
меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп,
как оно кажется; напрасно
я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с
какой целью? Но что делать?
я часто склонен к предубеждениям…
«
Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащеная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные,
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».
Не понимаю,
как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли
по той же дороге, где накануне
я следовал за слепым.
Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и
я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и
какое дело
мне до радостей и бедствий человеческих,
мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной
по казенной надобности!..
Подымаясь
по узкой тропинке к Елисаветинскому источнику,
я обогнал толпу мужчин, штатских и военных, которые,
как я узнал после, составляют особенный класс людей между чающими движения воды.
— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы,
как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны,
как все здоровые. Женские общества есть; только от них небольшое утешение: они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но
я с ними незнаком. Моя солдатская шинель —
как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело,
как милостыня.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли
по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув
меня за руку, бросил на нее один из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин.
Я навел на нее лорнет и заметил, что она от его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И
как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Между тем княжне мое равнодушие было досадно,
как я мог догадаться
по одному сердитому, блестящему взгляду… О,
я удивительно понимаю этот разговор, немой, но выразительный, краткий, но сильный!..
По мнению здешних ученых, этот провал не что иное,
как угасший кратер; он находится на отлогости Машука, в версте от города. К нему ведет узкая тропинка между кустарников и скал; взбираясь на гору,
я подал руку княжне, и она ее не покидала в продолжение целой прогулки.
—
Я думала, что вы танцуете только
по необходимости,
как прошлый раз, — сказала она, очень мило улыбаясь…
Между тем что-то
мне говорит, что ее предсказание сбудется;
по крайней мере буду стараться, чтоб оно сбылось
как можно позже.
Мы хотели его схватить, только он вырвался и,
как заяц, бросился в кусты; тут
я по нем выстрелил.
Я как безумный выскочил на крыльцо, прыгнул на своего Черкеса, которого водили
по двору, и пустился во весь дух,
по дороге в Пятигорск.
Я беспощадно погонял измученного коня, который, храпя и весь в пене, мчал
меня по каменистой дороге.
Я,
как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига: его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится,
как ни мани его тенистая роща,
как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день
по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнет ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…
Скоро все разошлись
по домам, различно толкуя о причудах Вулича и, вероятно, в один голос называя
меня эгоистом, потому что
я держал пари против человека, который хотел застрелиться;
как будто он без
меня не мог найти удобного случая!..
Неточные совпадения
Но
я отстал от их союза // И вдаль бежал… Она за
мной. //
Как часто ласковая муза //
Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! //
Как часто
по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со
мной скакала на коне! //
Как часто
по брегам Тавриды // Она
меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу миров.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от
меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И,
по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или
по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Всё тот же ль он иль усмирился? // Иль корчит так же чудака? // Скажите, чем он возвратился? // Что нам представит он пока? // Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, //
Как вы да
я,
как целый свет? //
По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И да и нет.
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора; а что
мне делать с ней? // Всем наотрез одно и то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит
по лесам одна».
И вот
по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я, кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»