Неточные совпадения
— В первый раз,
как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда
он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт
его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на
них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым,
как стрела, хребтом;
он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами,
как будто хотел слово вымолвить.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал
из крепости:
как они сладили это дело, не знаю, — только ночью
они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагёзе; на бегу Казбич выхватил
из чехла ружье и выстрелил, с минуту
он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил
его вдребезги, повалился на землю и зарыдал,
как ребенок…
Вот кругом
него собрался народ
из крепости —
он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле
его положить деньги за баранов —
он их не тронул, лежал себе ничком,
как мертвый.
Вот
он раз и дождался у дороги, версты три за аулом; старик возвращался
из напрасных поисков за дочерью; уздени
его отстали, — это было в сумерки, —
он ехал задумчиво шагом,
как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади
его на лошадь, ударом кинжала свалил
его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка;
они бросились догонять, только не догнали.
«Где хозяин?» — «Нема». — «
Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась;
из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза.
Он был слепой, совершенно слепой от природы.
Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты
его лица.
«Ты хозяйский сын?» — спросил я
его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за море с татарином». — «С
каким татарином?» — «А бис
его знает! крымский татарин, лодочник
из Керчи».
Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке;
он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то
из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю,
как она не потонула.
Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она;
из нее,
как накануне, вышел человек в татарской шапке, но стрижен
он был по-казацки, и за ременным поясом
его торчал большой нож.
Грушницкого страсть была декламировать:
он закидывал вас словами,
как скоро разговор выходил
из круга обыкновенных понятий; спорить с
ним я никогда не мог.
— Мы ведем жизнь довольно прозаическую, — сказал
он, вздохнув, — пьющие утром воду — вялы,
как все больные, а пьющие вино повечеру — несносны,
как все здоровые. Женские общества есть; только от
них небольшое утешение:
они играют в вист, одеваются дурно и ужасно говорят по-французски. Нынешний год
из Москвы одна только княгиня Лиговская с дочерью; но я с
ними незнаком. Моя солдатская шинель —
как печать отвержения. Участие, которое она возбуждает, тяжело,
как милостыня.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил на нее один
из тех мутно-нежных взглядов, которые так мало действуют на женщин. Я навел на нее лорнет и заметил, что она от
его взгляда улыбнулась, а что мой дерзкий лорнет рассердил ее не на шутку. И
как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко на московскую княжну?..
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право,
из них никто ничего умнее этого не сказал. С этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза,
как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
Когда
он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и
как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть,
как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает
из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с
ними, — а жаль! это один
из самых приятных домов,
какие я только знаю…
Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала
из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно,
они приготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело.
Но я не угадал этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных;
из горнила
их я вышел тверд и холоден
как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни.
«Все устроено
как можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля
из груди вынута. Все уверены, что причиною
его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…»
В это время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал и, медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным и торжественным взглядом.
Он был родом серб,
как видно было
из его имени.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз
из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно
из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил
из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена
из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же
он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына
он женил.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… //
Как!
из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, // Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
С каждым годом притворялись окна в
его доме, наконец остались только два,
из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили
из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд
его обращался к бумажкам и перышкам, которые
он собирал в своей комнате; неуступчивее становился
он к покупщикам, которые приезжали забирать у
него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили
его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на
них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль.