Неточные совпадения
Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно портрет, но не одного человека:
это портрет, составленный
из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии.
По обеим сторонам дороги торчали голые, черные камни; кой-где из-под снега выглядывали кустарники, но ни один сухой листок не шевелился, и весело было слышать среди
этого мертвого сна природы фырканье усталой почтовой тройки и неровное побрякивание русского колокольчика.
Пробираюсь вдоль забора и вдруг слышу голоса; один голос я тотчас узнал:
это был повеса Азамат, сын нашего хозяина; другой говорил реже и тише. «О чем они тут толкуют? — подумал я. — Уж не о моей ли лошадке?» Вот присел я у забора и стал прислушиваться, стараясь не пропустить ни одного слова. Иногда шум песен и говор голосов, вылетая
из сакли, заглушали любопытный для меня разговор.
Вечером Григорий Александрович вооружился и выехал
из крепости: как они сладили
это дело, не знаю, — только ночью они оба возвратились, и часовой видел, что поперек седла Азамата лежала женщина, у которой руки и ноги были связаны, а голова окутана чадрой.
Из крепости видны были те же горы, что
из аула, — а
этим дикарям больше ничего не надобно.
Вот он раз и дождался у дороги, версты три за аулом; старик возвращался
из напрасных поисков за дочерью; уздени его отстали, —
это было в сумерки, — он ехал задумчиво шагом, как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади его на лошадь, ударом кинжала свалил его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все
это видели с пригорка; они бросились догонять, только не догнали.
И точно, такую панораму вряд ли где еще удастся мне видеть: под нами лежала Койшаурская долина, пересекаемая Арагвой и другой речкой, как двумя серебряными нитями; голубоватый туман скользил по ней, убегая в соседние теснины от теплых лучей утра; направо и налево гребни гор, один выше другого, пересекались, тянулись, покрытые снегами, кустарником; вдали те же горы, но хоть бы две скалы, похожие одна на другую, — и все
эти снега горели румяным блеском так весело, так ярко, что кажется, тут бы и остаться жить навеки; солнце чуть показалось из-за темно-синей горы, которую только привычный глаз мог бы различить от грозовой тучи; но над солнцем была кровавая полоса, на которую мой товарищ обратил особенное внимание.
Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, по
этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз десять в год проезжает, не вылезая
из своего тряского экипажа.
В первой моей молодости, с той минуты, когда я вышел
из опеки родных, я стал наслаждаться бешено всеми удовольствиями, которые можно достать за деньги, и разумеется, удовольствия
эти мне опротивели.
К счастью, по причине неудачной охоты, наши кони не были измучены: они рвались из-под седла, и с каждым мгновением мы были все ближе и ближе… И наконец я узнал Казбича, только не мог разобрать, что такое он держал перед собою. Я тогда поравнялся с Печориным и кричу ему: «
Это Казбич!..» Он посмотрел на меня, кивнул головою и ударил коня плетью.
Это — прикрытие, состоящее
из полроты пехоты и пушки, с которыми ходят обозы через Кабарду
из Владыкавказа в Екатериноград.
Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь
из Персии, умер.
Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать
эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!
При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что
это? Наконец
из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.
Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но
этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один
из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью.
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда
из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты)
этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен:
из двух друзей всегда один раб другого, хотя часто ни один
из них в
этом себе не признается; рабом я быть не могу, а повелевать в
этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с
этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги!
Все нашли, что мы говорим вздор, а, право,
из них никто ничего умнее
этого не сказал. С
этой минуты мы отличили в толпе друг друга. Мы часто сходились вместе и толковали вдвоем об отвлеченных предметах очень серьезно, пока не замечали оба, что мы взаимно друг друга морочим. Тогда, посмотрев значительно друг другу в глаза, как делали римские авгуры, [Авгуры — жрецы-гадатели в Древнем Риме.] по словам Цицерона, мы начинали хохотать и, нахохотавшись, расходились, довольные своим вечером.
— Вам хочется знать какие-нибудь подробности насчет кого-нибудь
из приехавших на воды, и я уж догадываюсь, о ком вы
это заботитесь, потому что об вас там уже спрашивали.
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли
это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает
из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
— Что он вам рассказывал? — спросила она у одного
из молодых людей, возвратившихся к ней
из вежливости, — верно, очень занимательную историю — свои подвиги в сражениях?.. — Она сказала
это довольно громко и, вероятно, с намерением кольнуть меня. «А-га! — подумал я, — вы не на шутку сердитесь, милая княжна; погодите, то ли еще будет!»
Княжна, кажется,
из тех женщин, которые хотят, чтоб их забавляли; если две минуты сряду ей будет возле тебя скучно, ты погиб невозвратно: твое молчание должно возбуждать ее любопытство, твой разговор — никогда не удовлетворять его вполне; ты должен ее тревожить ежеминутно; она десять раз публично для тебя пренебрежет мнением и назовет
это жертвой и, чтоб вознаградить себя за
это, станет тебя мучить, а потом просто скажет, что она тебя терпеть не может.
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода,
из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под
этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Однако мне всегда было странно: я никогда не делался рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об
этом не стараясь. Отчего
это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня
из рук? или
это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?
Спустясь в один
из таких оврагов, называемых на здешнем наречии балками, я остановился, чтоб напоить лошадь; в
это время показалась на дороге шумная и блестящая кавалькада: дамы в черных и голубых амазонках, кавалеры в костюмах, составляющих смесь черкесского с нижегородским; впереди ехал Грушницкий с княжною Мери.
В
это время они поравнялись со мной; я ударил плетью по лошади и выехал из-за куста…
— Впрочем, для тебя же хуже, — продолжал Грушницкий, — теперь тебе трудно познакомиться с ними, — а жаль!
это один
из самых приятных домов, какие я только знаю…
— Что вам угодно? — произнесла она дрожащим голосом, бросая кругом умоляющий взгляд. Увы! ее мать была далеко, и возле никого
из знакомых ей кавалеров не было; один адъютант, кажется, все
это видел, да спрятался за толпой, чтоб не быть замешану в историю.
Но ничуть не бывало! Следовательно,
это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей
из точки в пространство; секрет
этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то есть конца.
Из чего же я хлопочу?
Из зависти к Грушницкому? Бедняжка! он вовсе ее не заслуживает. Или
это следствие того скверного, но непобедимого чувства, которое заставляет нас уничтожать сладкие заблуждения ближнего, чтоб иметь мелкое удовольствие сказать ему, когда он в отчаянии будет спрашивать, чему он должен верить: «Мой друг, со мною было то же самое, и ты видишь, однако, я обедаю, ужинаю и сплю преспокойно и, надеюсь, сумею умереть без крика и слез!»
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом; черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от
этой трудной работы, — ибо воротник мундира был очень узок и беспокоен, — лицо его налилось кровью.
Из слов его я заметил, что про меня и княжну уж распущены в городе разные дурные слухи:
это Грушницкому даром не пройдет!
Но смешивать два
эти ремесла
Есть тьма охотников — я не
из их числа.
Я пошел прямо к Вернеру, застал его дома и рассказал ему все — отношения мои к Вере и княжне и разговор, подслушанный мною,
из которого я узнал намерение
этих господ подурачить меня, заставив стреляться холостыми зарядами. Но теперь дело выходило
из границ шутки: они, вероятно, не ожидали такой развязки.
После
этого я пошел домой. Через час доктор вернулся
из своей экспедиции.
Но я не угадал
этого назначения, я увлекся приманками страстей пустых и неблагодарных;
из горнила их я вышел тверд и холоден как железо, но утратил навеки пыл благородных стремлений — лучший свет жизни.
И, может быть, я завтра умру!.. и не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно. Одни почитают меня хуже, другие лучше, чем я в самом деле… Одни скажут: он был добрый малый, другие — мерзавец. И то и другое будет ложно. После
этого стоит ли труда жить? а все живешь —
из любопытства: ожидаешь чего-то нового… Смешно и досадно!
Велев седлать лошадей, я оделся и сбежал к купальне. Погружаясь в холодный кипяток нарзана, я чувствовал, как телесные и душевные силы мои возвращались. Я вышел
из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал. После
этого говорите, что душа не зависит от тела!..
Каждый
из нас станет на самом краю площадки; таким образом, даже легкая рана будет смертельна:
это должно быть согласно с вашим желанием, потому что вы сами назначили шесть шагов.
— Не может быть! — кричал капитан, — не может быть! я зарядил оба пистолета; разве что
из вашего пуля выкатилась…
Это не моя вина! — А вы не имеете права перезаряжать… никакого права…
это совершенно против правил; я не позволю…
— Все
это, господа, ничего не доказывает, — сказал старый майор, — ведь никто
из вас не был свидетелем тех странных случаев, которыми подтверждаете свои мнения?
В
это время один офицер, сидевший в углу комнаты, встал и, медленно подойдя к столу, окинул всех спокойным и торжественным взглядом. Он был родом серб, как видно было
из его имени.
— Семерка дана! — закричал он, увидав его наконец в цепи застрельщиков, которые начинали вытеснять
из лесу неприятеля, и, подойдя ближе, он вынул свой кошелек и бумажник и отдал их счастливцу, несмотря на возражения о неуместности платежа. Исполнив
этот неприятный долг, он бросился вперед, увлек за собою солдат и до самого конца дела прехладнокровно перестреливался с чеченцами.