Неточные совпадения
Голоса были знакомые, а чьи — вдруг разобрать я не мог.
— Спаси дочь мою! — закричала баронесса Адольфу умоляющим
голосом. — Поручаю ее тебе, сдаю на твои руки, как будущую твою супругу. Не оставь ее; может
быть, завтра у ней не станет матери.
Будто кипятком обдало сердце Вольдемара.
Голос этот объяснил ему тотчас, кто
был злой дух, его недавно преследовавший; в этом
голосе прочел он целую старинную повесть, которую несчастный хотел бы забыть навеки.
Из могилы подам
голос, что я
был враг Нарышкиным и друг Милославским не словом, а делом; что я в царстве Петра основал свое царство, враждебное ему более свейского [Свейское — шведское.]; что эта вражда к нему и роду его не умерла со мною и с моим народом; что я засеял ее глубоко от моря Ледовитого до Хвалынского [Хвалынское море — имеется в виду Каспийское море.], от Сибири до Литвы, не на одно, на несколько десятков поколений.
На крик этот прибежали его служители. Составлено наскоро совещание и постановлено: догнать слепца и его товарища, разлучить их силою и, связав, увезти последнего с собою; но адский совет
был расстроен послышавшимися издали двумя
голосами, разговаривавшими по-русски. Они довольно внятно раздавались по заре, уже занимавшейся. Раскольники стали прислушиваться к ним, завернув за избу.
— Эй, брат Удалой! — говорил
голос. — Послушай меня: брось добычу. Право слово, этот рыжий мальчишка
был сам сатана. Видел ли, как он всю ночь щерил на нас зубы? то забежит в одну сторону, то в другую. Подшутил лихо над нами! Легко ли? Потеряли из-под носу авангардию и наверняк попадем не на Черную, а на чертову мызу.
Жена говорила, что это
будет необыкновенный ребенок, потому что он, увидев свет в первый раз, закричал странным
голосом, как будто два ребенка кричали разом.
Чтобы себя ободрить, я крикнул по лесу, и несколько
голосов отвечают мне на разные манеры: тут
было и вытье собаки, и мяуканье кошки, и крик совы — одним словом, весь сатанинский хор.
Самолюбивый, упрямый Глик не любил советов; пословицу: ум хорошо, а два лучше считал он суждением робких
голосов; для него то
было лучшее, что он в кризисы упрямого самолюбия задумал и определил.
Хоть бы
голос женщины откликнулся ему! Где могли
быть жители Носа в гулевую пору, в обеденные часы?
Кони помчали, зарябили круги колес, и скоро колымага исчезла из виду изумленного Владимира, не имевшего времени разглядеть, кто сидел в ней. «
Голос знакомый», — думал он, но чей — не мог себе объяснить. Спросить
было некого; задние повозки полетели вслед за переднею. Ломая себе голову над этой загадкой и, между тем, утешенный отечественными звуками, он повернул на тропу, им избранную.
Повелительно-грозный
голос его раздался по водам, и маленькая флотилия поплыла к устью Невы, держась острова, названного впоследствии Васильевским. Дождь, на несколько минут утихший, опять засеял; темнота
была необыкновенная.
„Владимир! да
будет над тобою благословение Божие!” — сказала она дрожащим
голосом, обняла меня, закрыла концами своего шелкового покрывала, крепко прижала к своей груди, целовала, и горячая слеза капнула на мое лицо.
Вскоре
голоса умолкли, и я позван
был один в этот самый терем.
Голос мой первый воззвал его к деятельности; это
был первый сочувственный звук, ударивший по струнам его сердца.
У стен тюремных раздался с тремя перерывами
голос часового: это
был знак, что все изготовлено Фрицем. А Роза еще ничего не сделала! Она затрепетала всем телом; из раны на груди кровь забила ключом. Несмотря на свои страдания, она старалась оправиться и отвечала довольно твердо: „Разве я полоумная! разве мне виселица мила?”
Стража с офицером, вновь наряженным, вошла. Роза в безумии погрозила на них
пилою и
голосом, походившим на визг, заговорила и запела: „Тише!.. не мешайте мне… я
пилю, допилю, друга милого спасу… я
пилю,
пилю,
пилю…” В это время она изо всех сил
пилила, не железо, но ногу Паткуля; потом зашаталась, стиснула его левою рукою и вдруг пала. Розу подняли… Она…
была мертвая.
— Ах, Матка Божья! — пищала толстая писарша, выдираясь локтями из толпы и таща подругу. — Такая судьбина пала нашему Казимиру, а то ведь, оборони Господи! должно
было колесовать его в Слупце. Невежа! — продолжала она, изменив свой нежный
голос на грубый и толкая одного молодого человека, порядочно одетого. — Не имеет никакого уважения к званию.
На этот зов государь поспешил в другую комнату, и в то время, когда он отворял дверь, Густав увидел сквозь нее прелестную молодую женщину с пестрым чулком на левой руке, который, вероятно, заштопывала, и заметил даже, что она взглянула на него с тем увертливым искусством, какое одни женщины умеют употреблять, когда
есть препятствия их любопытству или другим чувствам. Немного погодя раздался поцелуй за дверьми, и Густав услышал
голос Петра, выговаривавший довольно внятно...
У князя Вадбольского готово
было уже словечко для прекращения словоохотливости архимандрита; но императрица предупредила дедушку (так обыкновенно звали князя она и близкие ей особы), потребовав, чтобы показали ей дорогу на сторожевую площадку. Требование это
было произнесено таким твердым
голосом, что архимандрит, не распложаясь далее, повел своих гостей, куда они желали.
В комнате Алексея сидело и стояло человек двадцать, и первое, что услышал Самгин,
был голос Кутузова, глухой, осипший голос, но — его. Из-за спин и голов людей Клим не видел его, но четко представил тяжеловатую фигуру, широкое упрямое лицо с насмешливыми глазами, толстый локоть левой руки, лежащей на столе, и уверенно командующие жесты правой.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в
былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, // В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!