Неточные совпадения
— И та и другие идут без зова, Никита Иванович!
Дни наши в руце Божией: ни одной иоты
не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и
моему земному житию предел близок: сердце вещун,
не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот долг христианский. Теперь хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно знаешь, друг, но знаешь ли, какой тяжкий грех лежит на ней?
— Помогите, родные
мои, помогите! Спросите эту русалку, чего она хочет? Уф! она меня замучила, защекотала, защипала. Батюшки
мои! да, видно, в здешнем краю нет вовсе мужчин. Пошлите хоть за Верденом, которого она то и
дело поминает: малой дюжий, ражий,
не мне чета!
Из могилы подам голос, что я был враг Нарышкиным и друг Милославским
не словом, а
делом; что я в царстве Петра основал свое царство, враждебное ему более свейского [Свейское — шведское.]; что эта вражда к нему и роду его
не умерла со мною и с
моим народом; что я засеял ее глубоко от моря Ледовитого до Хвалынского [Хвалынское море — имеется в виду Каспийское море.], от Сибири до Литвы,
не на одно, на несколько десятков поколений.
— Справедливо многое, что здесь описано, — сказал Владимир, читавший доселе выписку из завещания Кропотова с жадным и грустным вниманием. — Пригожая, добрая женщина, подарившая мне гусли, и теперь представляется мне, как в сновидении; но и теперь скажу: она
не была
моя мать. Выслушайте, что открыл мне сам Андрей Денисов, встретившийся со мною на
днях в хижине здешнего лесника.
— Нет, помни его, запиши его в своем сердце; он для тебя
день счастия. Тише!
не говори ничего и отвечай только на
мои вопросы. Кто встретил тебя тогда?
— О! это
дело иное, друг
мой! Политика неразборчива на средства, лишь бы они вели к предположенной цели. Часто ласкает она существа, которые и задавить гадко. Но мы
не философствовать, а просто рассказывать намерены: возвратимся же к нашему рассказу.
Причиною тому чудесные происшествия, случившиеся в семействе Зегевольд, и поспешность, с которою я извещаю вас о них: они перевернули весь дом вверх
дном, вскружили мне голову до того, что я
не в состоянии ныне классифировать порядочно ни одно растение, и так деспотически мною управляют, что я,
не имея бумаги, принужден выдирать на письмо к вам листы из флоры, которую составил было во время
моего путешествия от Гельмета до Дерпта.
Этот дар прислал мне он в последний
день моего рождения; никто мне этого
не сказывал, но я знаю, что это прислал он.
Однако ж
дело не в том: через десять человек Великий Алексеевич посмотрел на меня своими быстрыми черными глазами, врезавшимися в
моем сердце, как будто хотел сказать: вот этот человек знал бы, как меня приветствовать!
— Аккредитованный погребщик его высокородия, господина коменданта, — кричал господин, поднимая вверх бутылку. И этот проскользнул в замок. Однако ж
не подумай, читатель
мой, чтобы в этот роковой
день торжествовали только значительность сана, богатства, заслуги или услуги; нет! и дружба, бескорыстная, высокая дружба явила себя также во всем своем блеске.
— Московиты
не такие варвары, какими я их воображал: они знали, что ныне
день моей свадьбы, и хотели еще заранее, с полуночи, поздравить меня с батарей своих. Доннерветтер! ныне ж последует сдача нашей крепостцы, и тогда мы расквитаемся с ними.
— Сия игрушка их
не минет! — воскликнул капитан с удовольствием, которое ясно отзывалось в голосе. — Mein Herr Leutenant [Господин лейтенант (нем.).], — сказал он, немного погодя, обратясь к офицеру, подле него стоявшему, — кажись, к
делу подцепили мы раскольника. Немудрено, что он стоял караульщиком от шведов. Этот род, закоснелый в невежестве,
не желает нам добра: я уверен, что они
мои начинания задержать весьма стараются,
не говорю уже о том, что они меня персонально
не жалуют.
— Что к
моему лицу надлежит, я повелитель их, но по
моей любви к ним и к отечеству друг их и товарищ во всем. Легко, Данилыч, властителю народа заставить величать себя; придворные и стиходеи чадом похвал и без указу задушить готовы: только
делами утешно величие заслужить. Впрочем,
не о себе хлопочу, mein Herzenskind [
Мое дорогое дитя (нем.).], а о благополучии вверенного мне Богом народа.
Пылкие страсти
мои росли с
моим телом, так сказать,
не по годам, а по
дням.
Память об ее милостях расцвечала черные
дни моей жизни; неоцененное благодеяние, ею мне однажды оказанное и которого
не смею объяснить, усладит
мой смертный час!..
Князь Василий Васильевич, оберегатель царственной большой печати и государственных посольских
дел, ближний боярин и наместник новгородский, неся на себе все бремя правления государством, был столько занят, что
не мог посвятить мне много времени, и потому вся
моя любовь сосредоточивалась в царевне Софии Алексеевне, которая, со своей стороны, старалась платить мне милостями, какие можно только любимцу оказывать.
В позоре и смерти
моей видела она свое личное торжество и унижение смелой истины…” Здесь духовник прервал Паткуля, напомнив ему, что
не время заниматься
делами земли.
Главное
дело должна совершить Роза. Приступая к нему, она падает на колена и, подняв к небу полные слез глаза, молит Бога об успехе. „Дай мне спасти его! — восклицает она. — И потом я умру спокойно! Мне, мне будет
мой Фишерлинг обязан своим спасением; он вспомнит обо мне хоть тогда, когда меня
не станет; он скажет, что никто на свете
не любил его, как я!”
— Государь! — отвечал Густав. — Я каждый вечер исповедуюсь Богу в грехах
дня моего; но посредником в них
не брал пастора за неимением его в том городе, где я содержался.
Но
не в том
дело, вот, вздумалось цейгмейстеру попугать
мою Кете, которую, мимоходом сказать, я один имею право так называть и, может статься, еще один… но тому чего
не позволено?
Вместо чищеных червончиков мы, о друг
мой, перечтем с тобою по нескольку раз в
день звенья цепей; позор, злоба, раскаяние будут терзать твою грудь, как ты терзал человечество; но в объятиях
моих ты все забудешь… даже милую Марту…
не правда ли?.. ха-ха-ха!
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где
дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй
мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В
мой угол чаще прилетай, //
Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет
мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до
дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным
моим.