Неточные совпадения
— Наверно, голос, тебя звавший, был голос моего ангела-хранителя. Да, сон твой
не лжив; режут меня, только
не шведы — собственные мои грехи. Помоги.
Время для меня дорого. Скоро забелеет утро, может статься, последнее в жизни моей… и нашей беседе могут помешать.
Да, меня носила она, как мать мертвого, гнилого младенца во чреве, пока ей
не пришло
время разрешиться от мерзостного бремени.
Думать да гадать, и наконец она придумала:
не теряя
времени, отправиться с бабкою Ганне в замок, откуда ей, кстати, надо было выпроводить слепца и доставить его к Вольдемару и где надеялась подробнее разведать о замыслах баронессы через Аделаиду Горнгаузен, которой она некогда предсказывала суженого.
На мызе Блументростовой, по-видимому,
не было никакой перемены с того
времени, как мы ее оставили.
Мы этому смеялись; однако ж с того
времени в самом деле приискивали это сходство и
не дивились тому, ибо князь Василий был мне близкий родственник по жене.
В такое короткое
время выучилась она читать стихотворцев; бегло и с чувством, писала мастерски, как будто жемчугом унизывала бумагу, и вела счеты
не хуже конторщика.
С того
времени Балдуин, казалось, переродился: нежнейшие попечения о больном отце, милости окружавшим его служителям, заботы о бедных в округе — все это могло ослепить чернь, но
не обмануло умного старика насчет цели, с какой это делалось.
С того
времени, исправно получая условленные деньги и поощряемый наградами
не в зачет, он верно служил мне.
При этом имени Густав вздрогнул, потер себе лоб рукою, озирался, как бы
не знал, где он находится и что с ним делается. Паткуль повторил ему свое замечание, и он схватил опять записку Луизы. Действительно была на ней следующая отметка: «Я читал это письмо и возвращаю его по принадлежности. Будь счастлив, Густав, повторяю, — вместе с Луизою. Благодарю Бога, что еще
время. Давно бы открыться тебе брату и другу твоему Адольфу Т.».
Причиною тому чудесные происшествия, случившиеся в семействе Зегевольд, и поспешность, с которою я извещаю вас о них: они перевернули весь дом вверх дном, вскружили мне голову до того, что я
не в состоянии ныне классифировать порядочно ни одно растение, и так деспотически мною управляют, что я,
не имея бумаги, принужден выдирать на письмо к вам листы из флоры, которую составил было во
время моего путешествия от Гельмета до Дерпта.
Она, — то есть баронесса, хотел я сказать, — до сего
времени не любила Гальсдорфа; но в беде пригодится иногда и то, на что мы прежде и смотреть
не хотели.
С того
времени барон слег в постель и
не допускал к себе никого, кроме своей верной Марты.
Владимира и слепца давно
не было на мызе. Опередив ночью русское войско, они отдыхали на последней высоте к Мариенбургу. Сзади оглядывался на них золотой петух оппекаленской кирки; впереди показывались им блестящим полумесяцем воды озера, врезанного в темные рамы берегов; чернелся в воздухе высокий шпиц мариенбургской колокольни, и за ней, как искры, мелькали по
временам в амбразурах крепости пушки, освещаемые лучами восходящего солнца. Уже был слышен перекатный бой барабана, возвещающий побудок…
Мы так привязаны к одной из героинь нашего романа, что
не будем скупиться на описание местечка, оживленного ее пребыванием. Думаю, что со
временем читатели за это
не посетуют на нас.
Необходимы и в наше
время елевзинские таинства [Елевзинские таинства — торжества в Древней Греции в честь богини земли Деметры и ее дочери Персефоны — богини произрастания злаков; сопровождались таинственными обрядами.]; и в наше
время науки имеют свои жертвы, когда
не облечены чудесностью».
Вольдемар сам
не знал этого; Вольдемар спал тогда; но ты — мне все поведал: Москва, София, князь Василий, родина — все тебе драгоценное, заключенное в груди твоей во
время бдения, вырывалось у тебя во сне и обличало тебя.
С этого
времени остров был осыпаем бомбами; одна сторона очень повредилась, но осаждаемые
не сдавались. Такое ожесточенное мужество поколебало хладнокровие Шереметева. Велено устроить плоты и быть готовыми к штурму.
Средства спасения придуманы так, что никто об исполнении их
не будет знать, кроме третьего лица, именно Мурзенки, много обязанного несчастному (что Паткуль имел случай объяснить фельдмаршалу и что мы узнаем со
временем).
Госпожа Вульф покраснела и, прибавляет хроника, вздохнула… Комментарии
не объясняют этого вздоха. Известно нам только, что с того
времени называли ее прекрасною супругою несносного трубача…
Печь, в изразцах которой наверчено было множество дыр, чтобы, во
время молитв, благодать удобнее проходила в горшки и очищала кушанье, покупаемое на торгах, была
не топлена.
Заметно было, однако ж, что человека два-три вовсе
не показывали знаков жизни и, вероятно, от холода, голода и страха упокоились на вечные
времена.
Часто
не выполнял он начал, был рассеян в моленной, забывал во
время каждения ладаном вынимать из пазухи крест и подносить его с поклоном к кадильнице или читать молитву над сосудом с пищею, чтобы нечистый в него
не наплевал.
Кони помчали, зарябили круги колес, и скоро колымага исчезла из виду изумленного Владимира,
не имевшего
времени разглядеть, кто сидел в ней. «Голос знакомый», — думал он, но чей —
не мог себе объяснить. Спросить было некого; задние повозки полетели вслед за переднею. Ломая себе голову над этой загадкой и, между тем, утешенный отечественными звуками, он повернул на тропу, им избранную.
Робко осмотрелся он сквозь деревья по сторонам; никого
не видать и
не слыхать! Одни воды шумно неслись в море. На взморье стояла эскадра, как стая лебедей, упираясь грудью против ярости волн. За ближайшим к морю углом другого острова (названного впоследствии Васильевским) два судна прибоченились к сосновому лесу, его покрывавшему; флаг на них был шведский.
Временем с судов этих палили по два раза; тем же сигналом отвечали из Ниеншанца.
Мы в скором
времени узнали церез шпионов наших в русской армии, цто под Мариенбургом какого-то вазного пленника схватили и увезли, куда ворон костей
не заносит.
Куда в это
время, между заботами простого семьянина,
не заброшены были семена его бессмертных дел, которыми Россия доныне могуща и велика?
«За верность
не умру!», стережет шляпу и по
временам смотрит в глаза своему господину.
— Так мы кстати столкнулись: авось высечем огонь! Вот в чем дело. Дошли до меня весточки в некоей конфиденции… а с какой стороны ветер дул,
не могу тебе поведать — в другое
время, ты знаешь, я с своих плеч снял бы для тебя рубашку, — вот изволишь видеть, кум, дошли до меня весточки, что ты под Мариенбургом спровадил какого-то голяка, шведского пленного, куда, на какую потребу, бог весть!..
От кого шел дар, мы
не смеем до
времени сказать, но можем догадаться, прочтя записку, писанную по-немецки.
Не забыл я даже, что глава церкви была насквозь разодрана
временем или молниею и что месяц, багровый от предвестий непогоды, поднимаясь от земли, по
временам входил в эту главу в виде пылающего сердца.
Стрельцы мои называли меня своим атаманом: это имя льстило мне некоторое
время, но, узнав, что есть имя выше этого, я хотел быть тем, чем выше
не бывают на земле. Наслышась о золотых главах московских церквей, о белокаменных палатах престольного города, я требовал, чтобы меня свезли туда, а когда мне в этом отказали, сказал: „Дайте мне вырасти; я заполоню Москву и сяду в ней набольшим; тогда велю казнить всех вас!..” Так-то своевольная душа моя с ранних лет просилась на беды!
Я выполнил точно волю своего благодетеля, потому что хранить тайну умел с детских лет. Ах! почему
не мог я назвать тогда своею матерью пригожую женщину, посещавшую меня тайком, в которой узнал я со
временем Кропотову, жену Семена Ивановича? Она кормила меня своею грудью, любила меня, как сына, и, может статься, была настоящая моя… Нет,
не хочу обманывать себя этою приятною мечтою. Скольких бедствий избавился бы я тогда!
Князь Василий Васильевич, оберегатель царственной большой печати и государственных посольских дел, ближний боярин и наместник новгородский, неся на себе все бремя правления государством, был столько занят, что
не мог посвятить мне много
времени, и потому вся моя любовь сосредоточивалась в царевне Софии Алексеевне, которая, со своей стороны, старалась платить мне милостями, какие можно только любимцу оказывать.
Сколько
времени я пробыл в нем,
не знаю: перемены дня там
не означались; помню только ночь, длинную, как вечность, жажду, голод, постель в луже, ледяное прикосновение гадов, ползавших по мне, и муки душевные, последствия злодеяния бесполезного!
К удивлению моему и даже страху, в одно посещение мое лекаря Блументроста на мызе его, близ Мариенбурга, он начал говорить мне наедине о России, о готовившейся войне, о пользе, какую мог бы я извлечь, служа в это
время (кому,
не объяснил); говорил мне о Паткуле, как о человеке, ему весьма известном, и, наконец, дал мне знать догадками, кто я такой.
Он подкуплен Паткулем, прибавлял Новик, выведывать движения войск в Лифляндии и дух тамошнего дворянства; он должен вести с ним переписку; в доказательство представил несколько писем, полученных от него будто бы через раскольников, и, наконец, брался, несмотря на предосторожности хитрого изменника и врага Швеции, заманить его со
временем в западню, откуда ему
не вырваться.
Догадки устрашили ее тем более, что во
время бунта 1698 года, кончившегося ужасным зрелищем нескольких сот человек, повешенных перед ее окнами, постельница ее под клещами пытки открыла правительству важную тайну, касавшуюся до царевны и Последнего Новика, и потому, боясь за него, боясь за себя и негодуя, что ее любимец предался стороне, ей ненавистной, София писала к Денисову убедить Владимира возвратиться в скит, а если убеждения
не подействуют — употребить самые сильные меры к недопущению его в Россию, хотя б это стоило ему жизни.
После письма, которое я старался доставить тебе надежными путями и в котором описывал подробно все, со мною или, лучше сказать, с нами случившееся с того
времени, как мы расстались [Письмо это
не было доставлено Густаву по причинам, неизвестным автору.], заключен я был в Дерпте до взятия его русскими.
Хиромантия [Хиромантия — гадание по линиям на ладонях рук.], которую, как известно тебе, любил этот необыкновенный человек, похищала также немало
времени из жизни столько деятельной, которая бы могла быть столько полезною для его отечества, если бы своекорыстные расчеты одного короля и мщение другого
не отняли его у нашей бедной Лифляндии.
Девятнадцатого декабря [Новый стиль.] 1705 года, в одиннадцать часов вечера, только что успел он лечь в постель и уснуть, вероятно с приятными грезами, исполнители власти, слишком малодушной и несправедливой, чтобы действовать днем, вторгаются в квартиру нашего дяди, будят его без всякой жалости и снисхождения, обыкновенно в этом случае оказываемых даже преступникам,
не дают ему
времени одеться и за строгим караулом увозят его в крепость Зонненштейн.
Северный лев
не мог удержать своего восторга, что поймал жертву, столь долго издевавшуюся над его силою; он решился продлить еще на несколько
времени жизнь ее, чтобы насладиться долее своим мщением.
Эта весть, казалось, поразила узника,
не терявшего до сего
времени надежды; он бросился на постель и плакал.
Стража с офицером, вновь наряженным, вошла. Роза в безумии погрозила на них пилою и голосом, походившим на визг, заговорила и запела: „Тише!..
не мешайте мне… я пилю, допилю, друга милого спасу… я пилю, пилю, пилю…” В это
время она изо всех сил пилила,
не железо, но ногу Паткуля; потом зашаталась, стиснула его левою рукою и вдруг пала. Розу подняли… Она… была мертвая.
Простота Петра I, великого человека на престоле, чуждая слишком утонченных приличий и всяких притязаний на этикетное угождение своему лицу, позволяла ему заниматься и подвигами государственными, и домашними мелочными делами. Ему доставало
время на все: оттого-то оставил он нам бесчисленные памятники своего гения и рук своих. Иной государь
не сделал того в целое свое царствование, что Петр сотворил в один день.
— Все, что с нею случилось с того
времени, как мы расстались,
не правда ли? Вы знаете, я
не мастер говорить… когда бы можно было на письме?.. это бы дело другое.
Самый усердный стряпчий, из видов богатой корысти,
не хлопотал бы столько за своего клиента, как он действовал за вас, против собственной пользы: ибо после этой тяжбы, где он был в одно
время истцом и ответчиком, остается он таким бедняком, каким знали вас до сего
времени.
Она была несколько бледнее, нежели тогда; но эта бледность и несколько лет, накинутых на нее
временем,
не вытеснили ни одной из ее прелестей.
Госпожа Зегевольд от изумления
не могла прийти в себя; но во
время дружеских изъяснений государыни с Луизою пастор рассказал дипломатке со всею немецкою пунктуальностию и нежностию отца, что бывшая его воспитанница, по взятии ее в плен под Мариенбургом, попала в дом к Шереметеву и оттуда к Меншикову.