Неточные совпадения
Называй разбойниками
братьев моих, твоих
братьев о Господе, за то, что они носят орудия, которые земному отцу Бога и Спаса нашего, Иосифу-древоделателю, не
были в стыд.
— Эй,
брат Удалой! — говорил голос. — Послушай меня: брось добычу. Право слово, этот рыжий мальчишка
был сам сатана. Видел ли, как он всю ночь щерил на нас зубы? то забежит в одну сторону, то в другую. Подшутил лихо над нами! Легко ли? Потеряли из-под носу авангардию и наверняк попадем не на Черную, а на чертову мызу.
С ним
была чернильница и все принадлежности для письма. Из хижины вынесена доска и поставлена на два пня: она служила письменным столом. Послание
было наскоро изготовлено, отдано одному из солдат, который казался более надежным, и привязано ему на крест. Служивые выпровожены с благословением на дорогу к Менцену, дав клятву исполнить сделанное им поручение. С другой стороны, начальник раскольников, довольный своими замыслами, отправился с
братьею, куда счел надежнее.
Один
брат этой Елисаветы — Фриц, имеющий честь
быть тебе известным; другой
брат — Немой, которого ты, без сомнения, здесь до меня видел.
— Я не всемогущ. Могу тебе только сказать:
будь покоен. Если Ильза не умерла до прибытия русских в Ринген, так
брат твой не женат на Луизе. Все прочее предоставим Богу; а покуда
будем ожидать благоприятного послания от нашей феи, обладающей талисманом всемогущим.
При этом имени Густав вздрогнул, потер себе лоб рукою, озирался, как бы не знал, где он находится и что с ним делается. Паткуль повторил ему свое замечание, и он схватил опять записку Луизы. Действительно
была на ней следующая отметка: «Я читал это письмо и возвращаю его по принадлежности.
Будь счастлив, Густав, повторяю, — вместе с Луизою. Благодарю Бога, что еще время. Давно бы открыться тебе
брату и другу твоему Адольфу Т.».
В каком отношении
был цейгмейстер к Владимиру? О! его полюбил он, как
брата, слушался даже его советов, нередко полезных. С каким негодованием внимал он рассказу его о простодушии и беспечности Шлиппенбаха, которого будто Владимир заранее уведомил о выходе русских из Нейгаузена! С каким удовольствием дал он убежище в своей пристани этому обломку великого корабля, разбитого бурею!
Невольно содрогнулась она от этих слов, заплакала и бросилась к нему на грудь. Она не чувствовала к нему особенной любви, но привыкла к нему, уважала его, как покровителя,
брата, друга; знала, что он к ней привязан; носила уже его имя — и потерять его
было для нее тяжело. Разными обманами старались ее успокоить. Друзья расстались.
Почившие вечным сном и, следственно, кончившие свою роль на этой сцене человеческих заблуждений преданы, по обычаю, при всей
братии, достойному погребению; после чего гробы живых брошены в озеро. Флотилия эта, оттолкнутая от берегов благоприятным ветром, поплыла по необозримым водам и вскоре исчезла из виду. Владимир
был отнесен в мирской дом, торжественно сопровождаемый многочисленным народом, с пением...
— Не постыдился бы я назвать его своим
братом, Семен Алексеевич! но чем докажешь, что Последний Новик
был сын его?
Униженная всенародно в церковном ходе восьмого июня 1689 года, царевна поспешила решительно грянуть в своего
брата и соперника третьим стрелецким бунтом, где в залог успеха
была положена ее собственная голова.
— Останься с нами, я
буду любить тебя, как
брата, как…”
Известно, какие слухи распустила она в Вене, во время путешествия своего
брата по Европе, и сколько эти слухи поколебали
было политику Австрии.
Письмо
было от двоюродного
брата его.
Нет нужды сказывать вам мое имя; оно покуда останется для вас тайною. Довольно вам знать, что я приятель вашего
брата, что он,
быв неожиданно потребован королем, с которым и отправился в Польшу, не успел, по этому случаю, кончить письмо свое к вам и просил меня сделать это вместо него. Исполняю волю вашего
брата; продолжаю его повествование и сказанными путями отправляю письмо к вам.
Пока Елисавета осыпала своего подсудимого ругательствами, Адольф успел прочесть данный ему лоскуток и прочие бумаги, упал со слезами на колена перед распятием, благодарил в несвязных словах Бога за спасение свое и
брата и потом, встав, объявил пастору, что свадьбе не
быть.
По взятии Дерпта русскими
брат ваш уехал в Польшу к королю шведскому; воспитанница моя снова расцвела душою и телом, как роза centifolia, тем живее, что вспрыснута
была росою надежды, которая, втайне вам сказать, присылалась ей нередко в записочках по почте… извините сравнение… гм! виноват… да, да, о чем бишь я говорил?
— Твой
брат был здесь, — сказал он Вронскому. — Разбудил меня, чорт его возьми, сказал, что придет опять. — И он опять, натягивая одеяло, бросился на подушку. — Да оставь же, Яшвин, — говорил он, сердясь на Яшвина, тащившего с него одеяло. — Оставь! — Он повернулся и открыл глаза. — Ты лучше скажи, что выпить; такая гадость во рту, что…
— Вообразить не могла, что среди вашего
брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни с твоими данными?» И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
Неточные совпадения
А что ж Онегин? Кстати,
братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; // В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе
выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей
братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о
былом: // Довольно,
пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,
Мечтам и годам нет возврата; // Не обновлю души моей… // Я вас люблю любовью
брата // И, может
быть, еще нежней. // Послушайте ж меня без гнева: // Сменит не раз младая дева // Мечтами легкие мечты; // Так деревцо свои листы // Меняет с каждою весною. // Так, видно, небом суждено. // Полюбите вы снова: но… // Учитесь властвовать собою: // Не всякий вас, как я, поймет; // К беде неопытность ведет».
И в одиночестве жестоком // Сильнее страсть ее горит, // И об Онегине далеком // Ей сердце громче говорит. // Она его не
будет видеть; // Она должна в нем ненавидеть // Убийцу
брата своего; // Поэт погиб… но уж его // Никто не помнит, уж другому // Его невеста отдалась. // Поэта память пронеслась, // Как дым по небу голубому, // О нем два сердца, может
быть, // Еще грустят… На что грустить?..
Но напрасно обрадовавшиеся
братья и сестры кидают с берега веревку и ждут, не мелькнет ли вновь спина или утомленные бореньем руки, — появление
было последнее.