Неточные совпадения
В эту комиссию входил Паткуль, он же написал прошение шведскому королю об отмене редукции.], обступившая трон отца его просьбами, похожими на требования; не забыт еще
был смелый и красноречивый
голос Паткуля.
Никто в домишке его не слыхивал ни песни, ни
голоса женщины, ни говора хоть забеглого мальчишки; никто не
выпил с ним рюмки вина.
Вдруг одиннадцать
голосов захохотали, двенадцатый вздохнул тихо; но этот вздох, отец святой,
был для меня ужаснее всех.
— «
Было к полуночи, — говорил задыхающимся
голосом сапожник духовнику, — явились ко мне, одна за другой, одиннадцать девушек в белых платьях с венками на головах.
Раздались, при звуке мечей, громкие «виваты», и пропет
был охриплым
голосом почетнейших жителей кант [Кант (от кантата) — музыкальное произведение, торжественное по своему характеру; исполнялось певцами-солистами, а также хором в сопровождении оркестра.], сочиненный в честь виновника общего их благополучия, в котором сравнивали его с Ликургом [Ликург — легендарный законодатель Спарты, по преданию живший в IX в. до н. э.], Солоном [Солон — знаменитый афинский мудрец, законодатель и поэт.] и многими другими законодателями.
После смерти моей она останется в пустыне, где ни один
голос друга на
голос ее не отзовется, точно в таком состоянии, как
была она после смерти своей матери.
—
Голос… точно знакомый! — сказал встревоженный слепец, прислушиваясь к речам девицы Рабе, как будто стараясь припомнить, где он его слышал. —
Голос ангела! Куда бы не пошел я за ним? Сяду и
буду делать, что тебе угодно. Господь да пошлет тебе Свое благословение и да возвеличит род твой, как возвеличил род Сарры и Ревекки [Сарра и Ревекка — имена женщин, прародительниц древнееврейских родов в Библии.]!
До сих пор Вольдемар сидел несколько согнувшись, опустив голову на грудь; пасмурное лицо его выражало глубокую задумчивость, из которой выводил его только сильный
голос вопрошателя, способный, кажется, разбудить и мертвых от сна; иногда улыбка бродила по бледным устам его; однако ж видно
было, что приличие выдавливало ее на них без согласия сердечного или лукавство приправляло ее насмешкою своей.
Девица Рабе слушала Конрада из Торнео с видимым участием; неоднократно, в продолжение рассказа, слезы навертывались на глазах ее. Она выразила свою благодарность с таким добросердечием, к тому ж в звуках ее
голоса было для слепца столько могущественного, что он не раскаивался в откровенности своей…
— Ей, Катерине Рабе, написано
быть за шведским офицером. Катерине Рабе, приемышу пастора Глика, кажется, не бесчестно идти за королевско-шведского цейгмейстера. Понимаете ли вы, странники? — вскричал Вульф раздраженным
голосом, который испугал даже невесту его.
На стороне ее
был Густав, увлеченный
голосом сердца, которое в настоящем своем положении помирилось бы на большие пожертвования, лишь бы уверену
быть во взаимности любимого предмета и не лишиться надежды когда-либо обладать им.
— Я имею поручение к вашей маменьке от человека мне близкого, — продолжал Густав дрожащим
голосом, — поручение весьма важное, от которого зависит участь нескольких людей. (Лицо Луизы вспыхнуло от мысли, что он имеет письмо от дяди с напоминанием об утверждении их союза.) —
Будьте моею судьбою! Скажите, объяснить ли теперь все, что я имею на сердце?
— Скажи, — вскричал он дрожащим от гнева
голосом, обратясь к служителю своего дяди, — скажи пославшему тебя, что если б он не
был братом моей матери…
Суд и происшествие это отдалили нас от ставки фельдмаршальской. Возвратимся к ней и послушаем, что там говорится. В ней слышны
были два
голоса: долго и тихо беседовали они между собою на полурусском и полунемецком языке, как будто совещались о весьма важном деле; по временам раздавался третий, пискливый голосок. Наконец один из совещателей произнес твердо и чисто по-русски...
Голос ее то резал воздух, подобно крику вещей птицы, то
был глух, как отзыв гробовой.
Потом, вдруг переменив заунывный
голос на веселый и живой, продолжал
петь...
Надобно еще прибавить, что Новик имел, сказать по-вашему, необыкновенный дар к музыке и поэзии; по-нашему — он
был мастер складывать песни и прибирать к ним
голоса.
Не гукнет нигде звук человеческого
голоса, не дает около него отзыва жизнь хотя дикого зверя; только стая лебедей, спеша застать солнце на волнах Чудского озера, может
быть родного, прошумела крыльями своими над его головою и гордым, дружным криком свободы напомнила ему тяжелое одиночество и неволю его.
Вдруг из мертвой тишины раздался женский
голос, он
пел латышскую песню...
В самом деле, маленькие пастухи обоего пола, топорщась в кружок около разложенных огней, едва светящихся в тумане, беззаботно перекликались по рощам песнями своими, как ночные соловьи; в одном месте
пели стих, в другом продолжали другой, так далее, и вдруг в разных местах соединяли
голоса свои в один дружный хорный припев: «Лиго!
В то самое время, когда Глебовской доканчивал куплет, за оврагом повторили последний стих. Он замолчал; Филя перестал играть; все собеседники смотрели друг на друга в изумлении. Кто-то дрожащим, исполненным тоски
голосом продолжал
петь...
Слышали ль вы, братцы, как он ночью покрикивал: «С богом!» — и в
голосе его что-то
было не басурманское!..
— Что ж?.. разве
есть вести?.. — дрожащим
голосом спросил ужасный барон, едва держась на стуле.
С другой стороны, как изумлен
был последний, когда слух его, эти очи слепого,
был потрясен
голосом старинного знакомца, сына его покровителя!
Она могла разобрать, что играли на двух инструментах и
пели два мужские
голоса, один нежнее другого, песню в честь ее.
— Музыка в четвертом нумере! Боже мой! — кричал едва не с плачем какой-то басистый
голос. — Что это
будет? В четвертом нумере, говорю вам! Кто смел привесть сюда этих побродяг? Кто осмелился нарушить священную волю госпожи баронессы? Кажется, она не первый день госпожа в своем замке.
Правда, и ответы гуслиста не обещали уступчивой искренности: но, по крайней мере, дипломатка старалась
голосом сирены привлечь в свою область этого нового Язона [Язон — греческий герой, возглавивший поход аргонавтов (по имени корабля «Арго») за золотым руном (миф.).], хранящего золотое руно, то
есть тайну похищения Паткуля.
— Горячо, может
быть, — возразил кто-то из гостей твердым
голосом, — но благородно и не безрассудно!
— Хотя поздненько меня спрашивают, может
быть, тогда, когда все
голоса собраны, когда кормчие разговора довели его до Геркулесовых столпов, да не посмеет никто идти далее; однако ж дерзнем на челноке наших понятий пуститься хоть по водам, обозренным моими высокопочтенными собеседниками.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в
былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, // В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!