Неточные совпадения
Изредка оживлено было это
время проблесками великих характеров — и цветущей торговли, прибавил бы я, если бы богатства ее придали тогда что-нибудь ее просвещению, а
не послужили, как это случилось, к усилению ее развратной роскоши.
Рассуждению ее подлежало также узаконение великое и благодетельное, за которое надлежало бы человечеству благословлять память государя, творца этого узаконения, если б оно
не смешивалось в одно
время с своекорыстными видами.
Не так действовал противник его: он пользовался
временем отдыха, данного ему соперником счастливым, чтобы созидать войско и флот.
Везде родное имя торжествует; нигде
не унижено оно — без унижения, однако ж, неприятелей наших того
времени, которое описываю.
Почти во всю дорогу до Менцена (тридцать шесть верст)
не перестает оглядываться на вас кирка оппекаленская — будто провожает и охраняет вас святыней своей от нечистого духа, который, по словам народа, поселился с давних
времен на Тейфельсберге (Чертовой горе) и пугает прохожих только ночью, когда золотой петух оппекаленского шпиля из глаз скроется.
В начале XVIII столетия, по дороге от Мариенбурга к Менцену,
не было еще ни одной из мыз, нами упоминаемых. Ныне она довольно пуста; а в тогдашнее
время, когда война с русскими наводила ужас на весь край и близкое соседство с ними от псковской границы заключало жителей в горах, в тогдашнее
время, говорю я, едва встречалось здесь живое существо.
Кучер, в треугольной шляпе, нахлобученной боком на глаза, в кафтане, которого голубой цвет за пылью
не можно бы различить, если бы пучок его, при толчках экипажа,
не обметал плеч и спины, то посматривал с жалостью на свою одежду, то с досадою сгонял бичом оводов, немилосердно кусавших лошадей, то, останавливая на
время утомленных животных, утирал пот с лица.
В это
время одна из розовых штор у правого окна кареты поднялась, и ручка, которой удивительную белизну позволяла видеть спущенная по кисть перчатка и короткий,
не доходивший до локтя рукав, по моде тогдашних
времен, опустила стекло. Молодая прелестная женщина выглянула из окошка и, подозвав к себе рукой офицера, шепнула ему...
Девушка, видя, что между спутниками ее скоро загорится война
не на шутку, поспешила еще вовремя тушить ее. Она обратилась к Фрицу с убедительной просьбой начать обещанную повесть. Догадливый кучер, сообразив
время и длину пути, который им оставался до таинственной долины, спешил исполнить эту просьбу.
Тогда еще
не слышно было о ведьме-редукции, которая в недавнем еще
времени ходила по мызам, и бароны жили попеваючи и попиваючи.
В одно
время он вовсе покинул работу, скрылся — и целый месяц
не слышно было стуку его молотка.
— Долину, темную, как глубокий осенний вечер, серые камни, обрызганные кровью и обставленные вокруг косматого привидения, которое осветило его большими нечеловеческими глазами и встретило визгом, стоном и скрежетом. В ушах у егеря затрещало, глаза его помутились, рубашка на нем запрыгала, и он едва-едва
не положил тут душонки своей. Только молитве да ногам обязан он своим спасением. С того
времени всякий другу и недругу заказывает хоть полуглазом заглядывать в ущелье.
По правую сторону возвышалась гора, которой
не тронутую
временем отлогость покрывал с подошвы до гребня сосновый лес, немного протянувшийся по нем мрачною оградою и вдруг вразрез остановившийся; далее самая вершина горы была на довольно большое пространство обнажена, а желто-глинистый бок ее, до самого низу, обселся в виде прямого, как стена, утеса.
Возьмите в соображение, что блаженныя памяти король, наш милостивейший господин, приказал сделать эту экзекуцию через несколько
времени, то есть тогда, когда успели его величеству протолковать несообразности адреса, чего
не мог он при слушании его понять.
Прекрасная путешественница села
не в дальнем расстоянии от него под наметом цветущей липы и занялась чтением «Светлейшей Аргениды» [Аргенида — героиня одноименного романа английского писателя Джона Барклая (1582–1621).], одного из превосходнейших романов настоящего и прошедшего
времен (по крайней мере, так сказано было в заглавии книги), сочиненного знаменитым Барклаем.
Но лучшее, незабвенное благодеяние, которое он сделал
не только своим прихожанам, но и всему лифляндскому краю, был перевод на латышский язык Библии: с его
времени Закон Божий стал известен поселянам на природном их языке и понятен их разуму и сердцу.
В продолжение этого
времени Вульф, жених ее, остался для нее тем же цейгмейстером Вульфом, ею уважаемым, как друг ее отца и благодетеля, любимым, как брат,
не более.
— В Гельмет, к баронессе Зегевольд, ко дню рождения ее дочери Луизы, с которою познакомил пастор свою Кете ради милостивого покровительства сироте на будущие
времена и с которою, между тем, вопреки неравенства состояний их, соединили ее узами дружбы нежные, благородные чувства и особенное друг к другу влечение, разумом
не определяемое и часто
не постигаемое.
Пять лет уже, как Рабе в одно и то же
время посещала Гельмет или с пастором, или, в случае важных занятий,
не позволявших ему отлучиться, одна, сопровождаемая доверенным служителем баронессы, а иногда женою гельметского амтмана Шнурбауха, которую нарочно за нею присылали.
Блументрост много путешествовал, знал хорошо свет и людей, дорожил ученою славой и старался
не только питать ее искусством своим, но и сделать ее известною в ученом мире разными важными по его части сочинениями и перепискою с университетами, считавшимися в тогдашнее
время средоточиями наук.
С того
времени связи их укреплялись более и более; благоприятная перемена судьбы изгнанника, потом любимца Петрова,
не переменила ничего в их дружбе.
— Я
не согласился тогда; но скоро, скоро придет
время сдать ее и многие другие нашему общему благодетелю.
Не хочу, чтобы они умерли со мною. Да, мы говорили о бедной Розе! Спрашивал ли ты ее хорошенько, что у нее болит?
не тоскует ли она по родине?
В это
время младший товарищ, прежде сидевший с ними на одной скамейке и теперь прохаживавшийся по цветнику, взглянул на балкон и, увидя, что Роза вместо того, чтобы исполнять должность караульщицы, сидела в горестной задумчивости, из которой
не могли, как он слышал, исторгнуть ее родные звуки, подошел к балкону и произнес потихоньку одно слово: «Фишерлинг» — так, чтобы оно только до нее дошло.
Через несколько
времени все, что я видел великого, ужасного, прекрасного в мире, все, что теснилось в грудь мою, я хотел высказать, но высказать
не простым разговорным языком; нет, по своенравному, странному характеру своему, я хотел это выполнить каким-то особенным, размеренным языком, о котором дал мне понятие один английский купец, приезжавший каждое лето в Торнео и оттуда заходивший всегда в нашу деревушку для покупки кож.
С того
времени слова его беспрестанно отзывались в моем сердце; они
не давали мне покоя и во сне.
— Я пошатался и по России, — чего
не делает нужда! — прожил несколько лет в резиденции царя, в Москве, научился там играть на гуслях и языку русскому у одного школьника из духовного звания, по-нашему — студента теологии, который любил меня, как брата, и, когда я собрался в Швецию, подарил мне на память этот ящик вместе с картиною, как теперь видите. С того
времени берегу драгоценный дар московского приятеля. О! чего
не напоминает он мне!
«Отныне шум этот будет моею любимою музыкой!» — сказал двадцатилетний герой, и голубые глаза его воспламенились в первый раз огнем мужества, которое с того
времени не потухало; лицо его вспыхнуло первым желанием победы и осенилось первою думою о способах побеждать.
Предоставим одной сестрице моей Рабе учиться варварскому наречию у всезнающего нашего Глика, именно для того, что я
не люблю русских дикарей, или потому, что она с некоторого
времени имеет особенное пристрастие к Алексеевичу.
Глику никогда
не нравилась странническая жизнь, под каким бы видом она ни была; несмотря на это и на отказ новых знакомцев,
не охладела в нем надежда пристроить их со
временем около себя, продлив их пребывание в Мариенбурге всем, что могло принесть им утешение и спокойствие, заставить их полюбить семейную жизнь и таким образом сделать ручными этих гордых зверей северных лесов.
Это ветераны некогда знаменитого и более
не существующего войска, ветераны, изувеченные, отдающие уже дань
времени и засыпающие сном вечным на изломанных трофеях своих.
Надо заметить, что лифляндские помещики тогдашнего
времени не одушевлялись еще тем благородным, высоким ко благу человечества стремлением, какое видели мы, к чести их, в современную нам эпоху.
Долго
не могла она забыть своего дорогого Адольфа; долго
не могли истребиться из памяти и сердца студента глазки Луизы, томные, черненькие, как жучки, каштановые шелковые локоны, которыми он так часто играл пальцами своими, белые ручки ее, обвивавшие так крепко его шею при тяжком расставании, и слезы, горячие слезы его, лившиеся в то
время по его щекам.
Но чего
не делает всемогущее
время и
не в такие лета?
Другая спутница Луизы, домоправительница фон Шнурбаух, заняв одна целую скамейку, посреди жирных мопсов, никогда с нею
не разлучных, хотела было расплодиться в повествовании о каком-то драгунском полковнике
времен Христины, вышедшем за нее на дуэль, но, увидев, что ее
не слушают со вниманием, должным высокому предмету, о котором говорила, она задремала и захрапела вместе с своими моськами.
Удивительно ли? его
не видали семь лет, с того
времени, как он уехал из Гельмета четырнадцатилетним мальчиком».
Но, опять, Адольф мог перемениться с того
времени, как его
не видали.
В замке пустота была ощутительна; скука налегла на всех; прекрасные дни казались душными; если
не было грозы, так несносный жар предвещал ее; мошки кусали нестерпимо; рассказы девицы Горнгаузен о рыцарских
временах были приторны, беседа домоправительницы — несносна.
Из этого письма опытный наблюдатель нравов мог видеть, что и в начале XVIII столетия маменьки умели давать дочкам искусные наставления, как завлекать в свои сети богатых женишков, хотя в тогдашнее
время наука эта
не была еще доведена до такого утончения, в каком видим ее ныне.
Член тайного революционного общества, основанного в Италии в начале XIX в.], сказали бы в наше
время, —
не подставил ей еще левой ланиты и вырвал из рук ее башмак!
Жадными взорами пробежал он надпись, несколько стертую
временем, разобрал в ней слова: «Милая Луиза!» — имел еще силу прочесть их вслух и потом,
не отвечая прямо на вопрос ее, примолвил...
— Я один
не буду там, — сказал, вздохнув, Густав и между тем просил Фрица исполнить к тому
времени единственное, ничего
не значащее поручение.
Ныне
времена не те: послан за одним делом, сделай их пять хорошенько!
Карла (задумавшись). Вот-те и задача! Преображенцы-молодцы со крестом и молитвою готовы один на двоих; будет
время, что пойдут один на пятерых. Верные слуги царские! с ними
не пропадешь. Семеновцы-удальцы, потешали, вместе с преображенцами, батюшку, когда он еще был крохоткою. Теперь надежа-государь вырос: рукой
не достанешь! потехи ему надобны другие,
не детские! Вырвут из беды да из полымя; будут брать деревни, города, крепости, царства… Только жаль, командер у них… плохой.
Мы
не можем до
времени подтверждать ни того ни другого мнения.
Бойкое животное выглядывало по
временам из-за маленькой, едва согнутой дуги на свою повелительницу и потом нетерпеливо ударяло копытом в землю, но с места тронуться
не смело, хотя и
не было на привязи.
В одежде, разговорах и обращении первого замечалась если
не совершенная европейская образованность того
времени, по крайней мере близкое подражание ей.
В тогдашнее
время не было еще мудрых ваксоизобретателей, и потому на майоре Преображенского полка
не блестели чернокожаные башмаки, вероятно вычищенные просто постным маслицем с сажею.
В тогдашнее
время завистливые и недостойные искатели фортуны, эти шмели государства,
не смыкались еще в грозные фаланги, чтобы заслонить собою заслугу,
не рассыпались по разным путям, чтобы перехватить достоинство и втоптать в грязь цвет, обещавший плод, для них опасный. Служившие головой и грудью смело шли вперед,
не думая угодить единственно лицу начальника,
не боясь за то названия людей беспокойных.
Дюмон. О прекрасном паже короля Рене [Рене Анжуйский (1408–1480) — король Неаполя, Сицилии и граф Прованский. Двор короля Рене был средоточием искусства и поэзии своего
времени.]? Помню, помню и готов исполнить желание ваше, только боюсь, чтобы меня
не стал передразнивать Вадбольский, как он делал это некогда в Москве, в доме князя Черкасского.