Неточные совпадения
— Божье благословенье над тобой, дитя мое! Ты во дворце, милая Мариорица, в тепле, в довольстве, а я… бродяга, нищая, стою на морозе, на площади… Да что мне нужды до
того! Тебе хорошо, моя душечка, мой розанчик, мой херувимчик, и мне хорошо; ты счастлива, ты княжна, я счастлива вдвое, я не хочу быть и царицей. Как
сердце бьется от радости, так и хочет выпрыгнуть!.. Знаешь ли, милочка, дочка моя, дитя мое, что это все я для тебя устроила…
В это время надо было видеть в толпе два неподвижные черные глаза, устремленные на молдаванскую княжну; они вонзились в нее, они ее пожирали; в этих глазах был целый мир чувств, вся душа, вся жизнь
того, кто ими смотрел; если б они находились среди
тьмы лиц, вы тотчас заметили бы эти глаза; они врезались бы в ваше
сердце, преследовали бы вас долго, днем и ночью.
«Нет, — прибавил он, рассуждая сам с собою,
то ходя быстрыми шагами по комнате,
то садясь на канапе, —
сердце отталкивает малейшее на него подозрение.
— Как? из
того, что я могу навлечь на себя немилости, пожалуй — ссылку, казнь, что я могу себя погубить, смотреть мне равнодушно на раны моего отечества; слышать без боли крик русского
сердца, раздающийся от края России до другого!
— Поздравляем тебя от чистого
сердца, — сказал Волынской. Не зная, как освободиться от энтузиасмуса своего гостя, и между
тем боясь оскорбить его крутым переходом к
тому предмету, который лежал у него на
сердце, он спросил будущего профессора элоквенции, что у него за книга под мышкою.
Кабинет-министр внутренно досадовал; но, желая разобрать смысл намека на знаменитую книжицу, потребовал ее к себе и присовокупил, что он между
тем будет слушать поэта внимательно, с
тем, однако ж, уговором, чтобы он обрадовал его секретною весточкой. Василий Кириллович улыбнулся, показал таинственно на
сердце, мигнул глупо-лукаво на Зуду, как бы считая его помехою, и поспешил обратиться к своему любезному предмету.
Мысли за мыслью, догадки за догадкой вязались в голове ее; вдруг одно страшное сомнение мелькнуло пред ней и всю ее обхватило…
сердце ее
то кипело, как разожженная сера,
то стыло, будто под ледяной рукой мертвеца.
— А мы только сию минуту говорили с графом о вчерашней вашей истории. Негодяи! под моим именем!.. Это гадко, это постыдно! Кажется, если б мы имели что на
сердце друг против друга,
то разведались бы сами, как благородные рыцари, орудиями непотаенными. Мерзко!.. Я этого не терплю… Я намерен доложить государыне. Поверьте, вы будете удовлетворены: брату — первому строжайший арест!
Между
тем как чернь дивилась счастию временщика, червяк точил его
сердце: гордость его сильно страдала от дерзкого, неугомонного характера Волынского.
Описание своей любезной сопровождал Педрилло страстною и отчаянною мимикой, прижимая
то руки к
сердцу,
то вскидывая глаза к небу.
Не столько тревожит любовника первое тайное свидание с любимым предметом, как тревожило Мариулу свидание с княжною Лелемико. Радость и страх видеть так близко дочь свою, говорить с нею до
того волновали ее кровь, что занимался у нее дух; в голове и
сердце ее стучали молоты. Несколько раз дорогою останавливалась она, чтобы перевести дыхание.
Вы, верно, хотите знать, люблю ли вас? Если б я не боялась чего-то, если бы меня не удерживало что-то непонятное, я давно сама бы это вам сказала. Да, я вас люблю, очень, очень. Это чувство запало ко мне глубоко в
сердце с первой минуты, как я вас увидела, и пустило корни по всему моему существу. Так, видно, хотел мой рок, и я повинуюсь ему. Неведомое ли мне блаженство вы мне готовите, или муки, которых я до сих пор не знаю, я не могу, не хочу избегнуть ни
того, ни других.
И потому — верный логический вывод — если мы не можем отвести от этого создания, возвышенного, прекрасного, — кто об этом спорит? — если мы не можем отвести от ее
сердца неминуемого, рокового удара, который судьба изловчила на нее с такою злобой,
то воспользоваться ее страстью для исполнения благородного подвига ничуть не низко и не грешно.
Вошел Зуда, прилично одетый, и, как скоро узнал о предмете разговора, бросился в прихожую, где и сыскал бумагу. Щурхов раскрыл ее и начал читать. Между
тем Купшин замахнулся тростью на карлу и вскричал с
сердцем...
После
того начали разбирать, что каждому из трех вельмож, собиравшихся на аудиенцию к государыне, надо было говорить: приготовлялись немного — каждый должен был сказать, что бог положил ему на
сердце для блага отечества.
Много ли прошло
тому времени? еще не было и праздника, для которого делался этот смотр, а чего не изведало с
того дня его
сердце, какого блаженства и мук оно не испытало!
— Наташа! милая Наташа! — мог только произнести Волынской, и она в объятиях его. И он увлекает ее к себе на колена, прижимает ее руки к
сердцу, целует ее в очи и в уста. Она прильнула к нему всем существом своим, обвилась около него, как плющ,
то прижимает его страстно к груди своей,
то посмотрит ему в очи, не веря своему счастию,
то милует его, резвится, как дитя, убирает его кудри, потопив в них свои розовые пальчики,
то путает с их черною смолью лен своих кудрей.
В
то время как меня ласкаете, как я думаю быть счастлива, сколько может быть счастливо божье создание, у вас на уме, в
сердце ваша молдаванка; ваши ласки, мне расточаемые, принадлежат другой.
Да, он дорожил ею с
тех пор, как узнал, что она скоро будет матерью его младенца; но могло ли чувство чистое, возвышенное, нераздельное иметь место в
сердце, измученном страстью, раскаянием, бедствиями Мариорицы, страхом быть уличенным в связи с нею, бедствиями отечества?
Ни слова о неудаче свидания, о болезни своей, ни слова о цыганке: она все забыла; она помнит только своего обольстителя.
Сердце ее благоухает только одним чувством — похожее на цветок хлопчатой бумаги, который издает
тем сильнейший запах, чем далее в него проникает губительный червь: отпадает червь, и благоухание исчезает.
Это был дядя нашего стихотворца, некогда учитель в Киевской академии и потом служка тверского архиепископа Феофилакта Лопатинского, который за
то, что не хотел отложиться от убеждения, проникшего ум и
сердце его, но неприятного временщику, был схвачен от священнодействия в полном облачении и брошен в Петербурге в смрадную темницу.
Это послание было одно из
тех, от которых неопытную девушку бросает в одно время и в пламя и в дрожь, от земли на небо, в атмосферу, напитанную амброю, розой и ядом, где сладко, будто под крылом ангела, и душно, как в объятиях демона, где пульс бьется удвоенною жизнью и
сердце замирает восторгами, для которых нет языка.
Божья Мать с такою небесною улыбкою
то смотрела на своего младенца,
то, казалось ей, на нее, как бы показывая, что она должна жить для
того, кто у ней лежит под
сердцем, — этого существа невинного в преступлениях отца…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский,
сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим
сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену
тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим
сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А
то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
За что ж виновнее Татьяна? // За
то ль, что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За
то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И
сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он
тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки
сердца успокоил, // Поймал и славу между
тем; // Но я, любя, был глуп и нем.