Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый
поэт, // Его на свет явил из
праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Но верьте, верьте, простодушные люди, что и в этой благонравной строфе, в этом академическом благословении миру во французских стихах засело столько затаенной желчи, столько непримиримой, самоусладившейся в рифмах злобы, что даже сам
поэт, может быть, попал впросак и принял эту злобу за слезы умиления, с тем и помер; мир его
праху!
— Во-первых, потому, — говорил он, — что вы читаете Байрона по-французски, и, следовательно, для вас потеряны красота и могущество языка
поэта. Посмотрите, какой здесь бледный, бесцветный, жалкий язык! Это
прах великого
поэта: идеи его как будто расплылись в воде. Во-вторых, потому бы я не советовал вам читать Байрона, что… он, может быть, пробудит в душе вашей такие струны, которые бы век молчали без того…
Твоим огнем душа палима // Отвергла
прах земных сует, // И внемлет арфе серафима // В священном ужасе
поэт.
Кажется, как бы в этом стихотворении Пушкин, задавши вопрос себе самому, что такое эта власть, сам же упал во
прах перед величием возникнувшего в душе его ответа. Не мешает заметить, что это был тот
поэт, который был слишком горд и независимостию своих мнений, и своим личным достоинством. Никто не сказал так о себе, как он: