Этот кусок
льду, облегший былое я, частицу бога, поглотивший то, чему на земле даны были имена чести, благородства, любви к ближним; подле него зияющая могила, во
льду ж для него иссеченная; над этим чудным гробом, который служил вместе и саваном, маленькое белое существо, полное духовности и жизни, называемое европейцем и сверх того русским и Зудою; тут же на замерзлой реке черный невольник, сын жарких и свободных степей Африки, может быть, царь в душе своей; волшебный свет луны, говорящей о другой подсолнечной, такой же бедной и все-таки драгоценной для тамошних жителей,
как нам наша подсолнечная; тишина полуночи, и вдруг далеко, очень далеко, благовест,
как будто голос неба, сходящий по лучу месяца, — если это не высокий момент для поэта и философа, так я не понимаю, что такое поэзия и философия.
Веревки на ней лопнули; она сгибалась в кольцо, волною, билась
как рыба об
лед, цеплялась ногами за стену… казалось, всякая часть тела ее имела притягательную силу…
В сенях было четыре окна, а в каждом покое по пяти окон, в которых
как рамки, так и стекла сделаны были из тонкого чистого
льду.
Пока Бирон сбивал с своей шубы куски
льду, ее облепившие,
как бы стирал брызги крови, наперсник его вырвал бумагу, подал ее и торопливо стал рыться в кусках по полу, боясь, не скрывалось ли еще
какой в них штуки. Бегло взглянул герцог на бумагу, на которой и прочел...