Неточные совпадения
Этот
голос одушевил княжича; но когда ему надо
было вступить в постельную хоромину, где лежал умирающий, силы его начали упадать. Дверь отворилась; он прирос к порогу…
— Все ли здорово, наш малый? — спросила баронесса дрожащим
голосом и, если б не боялась унизить свое рождение, готова
была броситься на шею вестнику.
Эренштейн продолжал таким же торжественным, глубоко изливающимся из души
голосом, но так, чтобы его нельзя
было слышать в спальне жены...
В самом деле, странный
голос, слышанный дворецким,
был крик попугая, поднесенного великой княгине Софье Фоминишне немецким послом.
Десятилетней снились палаты и сады, видом не виданные на земле, и лица красоты неописанной, и
голоса, которые
пели, и гусли-самогуды, которые играли, будто над ее сердцем, так хорошо, так умильно, что и рассказать не можно.
Он произнес Мамону несколько слов по-русски, какие сумел, и в
голосе его
было столько привлекательного, что сам лукавый дух, расходившийся в сердце боярина, прилег на дне его.
Наконец толпы бойцов стали редеть,
голоса утомляться. Но еще трудно
было решить, чья сторона взяла. Вдруг с берегов пруда поднялись единодушные крики: «Мамон! Симской-Хабар!» И толпы, как бы обвороженные, опустили руки и раздвинулись. Воцарилось глубокое, мертвое молчание.
Это самые те небесные
голоса, те гусли-самогуды, которые в сонных видениях ее детства так сладко
пели над сердцем ее.
— Добро, верю матушке. По
голосу твоему слышу, ты не злодей. Вот видишь, я — воевода, князь Холмский. Может
быть, слыхал обо мне.
— Сто рублев счетом, — сказал он твердым
голосом и пал униженно пред своим врагом — раз, другой. Тут он коварно, адски усмехнулся, пал в третий раз. — То
было княжее, а это мое, — сказал он, приложился к ноге Хабара и оставил на ней кровавый, глубокий оттиск зубами. — Вот это мое пятно, — повторил он и адски захохотал. Недаром звали его Мамоном. Вскрикнул Хабар — так сильно
был он поранен, и первым движением его
было вырвать клок из бороды противника. Их тотчас розняли.
Сердце его очерствело в битвах за придворные венки, и
голос природы не
был ему слышен в хоре страстей, напевавших ему свои песни на один и тот же мотив.
— Настя! Настя! что с тобою? — спросил он с живым участием дочь, нежно любимую. Она не в силах
была ничего вымолвить и упала на руки брата. Перекрестясь, боярин положил образ на прежнее место и потом спешил окропить дочь свою богоявленскою водой, которая всегда стояла в запасе в божнице. Анастасия очнулась и, когда увидела себя окруженною отцом, братом в каком-то темном тесном склепе, закричала диким
голосом и обращая вокруг себя мутные взоры.
В
голосе старца дрожали слезы, хотя в строгих очах не
было их. По лицу Хабара слезы бежали ручьем. Он пал в ноги отцу и дал ему обет именем господа, именем матери исправиться отныне и тем заслужить любовь родителей здесь, на земле, и за гробом. В свидетели брал угодников божиих. Обет
был искренен, силы и твердости воли доставало на исполнение его.
— Господь с тобою, — сказал он дрожащим
голосом, и эти слова сопутствовали Хабару во весь поход, привечали его, лишь только он открывал глаза, и смыкали ему вежди на сон грядущий. Этими словами он
был вооружен крепче, нежели железными латами и мечом своим.
Тронулся поезд; молчалив
был он. Только изредка Михайло Борисович нарушал это молчание, умоляя ехать тише, чтобы дать ему вздохнуть, и творя жалобным
голосом молитвы.
На этот
голос дворчане вынули свои оружия и стали
было выпутываться из сетей, которыми их окружили. Хабар свистнул, и лес родил сотню молодцов.
Вызванная этим
голосом, мать выбралась из гнезда, где она притаилась
было, повела кругом головой и, увидев неприятеля, отвечает самцу жалобным
голосом.
Брат еще не приезжал из Твери, отец поехал к приятелю на пир по случаю какого-то домашнего праздника, мамка отправилась на торг для закупок; постоялец
был дома — это доказывали прилетавшие из его комнаты печальные звуки его
голоса и волшебного снаряда, которым он, между прочими средствами, очаровывал дочь Образца.
C трепетом святого восторга он схватил чертежи свои и изорвал их в мелкие лоскуты, потом, рыдая, пал перед иконою божьей матери. Долго лежал он на полу, и, когда поднялся, лицо его, казалось, просияло. Он обнимал своего молодого друга, целовал с нежностью сына, как человек, пришедший домой из дальнего, трудного путешествия. Перелом
был силен, но он совершен.
Голос веры сделал то, чего не могла сделать ни грозная власть князей, ни сила дружбы, ни убеждения рассудка.
В числе уроков, данных мамкою своей воспитаннице, как себя вести и что когда говорить,
был и тот, что и каким
голосом следовало отвечать отцу, когда он молвит ей о женихе. Эпиграф, взятый нами для настоящей главы, с должным, мерным причитанием, затвердила на подобный случай Анастасия, но теперь
было не до него. Она стояла у изголовья отцовой кровати ни жива ни мертва; она ничего не могла вымолвить и утирала тонким рукавом своим слезы, льющиеся в изобилии. Отец продолжал...
Недельщики ищут или притворяются, что ищут, кто кричал об орлах, и не находят. (В этом виновата
была власть Курицына, может
быть, и дары.) Судьи и свидетели побоища, сам дьяк в ужасе смотрят друг на друга, как бы спрашивая: откуда ж чудный
голос, чудные вести об орлах? почему орлы смутили польщика? Тут что-нибудь неспусту; чародейство или насланье божье!
С одной стороны, мир звал его к себе, с другой — высокое христианское чувство приказывало ему не слушать
голоса этого обольстителя. Голова его горела, сердце замирало… Надо
было, однако ж, решиться… Он решился.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На
голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
И скоро звонкий
голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Они
поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий
голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, // Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях то же трепетанье, // И не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Я
был рожден для жизни мирной, // Для деревенской тишины: // В глуши звучнее
голос лирный, // Живее творческие сны. // Досугам посвятясь невинным, // Брожу над озером пустынным, // И far niente мой закон. // Я каждым утром пробужден // Для сладкой неги и свободы: // Читаю мало, долго сплю, // Летучей славы не ловлю. // Не так ли я в
былые годы // Провел в бездействии, в тени // Мои счастливейшие дни?
Ты в сновиденьях мне являлся, // Незримый, ты мне
был уж мил, // Твой чудный взгляд меня томил, // В душе твой
голос раздавался // Давно… нет, это
был не сон!