Неточные совпадения
Я
не трогался с места, а он,
мой голубчик, дальше и дальше, и скрылся, словно канул на
дно…
— Вот видите, я итальянец и лекарь: простым словам
не доверяю…
дело идет о
моем благосостоянии… мне нужна ваша клятва…
— Быти по тому: живота
не дать, кто сам посягает на чужую голову! (Тут он обратился к Курицыну, но, вспомнив, что он
не сроден к поручениям о казнях, примолвил, махнув рукою:) Забыл я, что курица петухом
не поет. (При этих словах в глазах дьяка проникло удовольствие.) Мамон, это твое
дело! Скажи
моему тиуну московскому, да дворскому, чтобы литвина и толмача сожгли на Москве-реке. Сжечь их, слышишь ли? Чтобы другим неповадно было и помышлять о таких
делах.
—
Не тебе, однако, бородка, покончить это
дело. А тебе вот что: отправь гонца к воеводе Даниле Холмскому, в его отчину, с словом
моим, чтобы он немедля прибыл в Москву; да сходи к Образцу и скажи ему, что я жалую его,
моего слугу: ставлю к нему лекаря-немчина, который-де на
днях прибудет к нам; да накажи, принял бы его с хлебом-солью да с честью. Вот сколько я на тебя нагрузил.
Зоркие глаза Иоанна прочли в душе
моей, и Иоанн называет
моего Андреа своим полководцем, беседует с ним о ратном
деле, разжигает его молодое сердце славою воинскою, а сыновьям своим строго наказывает, на помин души его,
не забывать отцовского воеводу.
— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два
дня здесь, еще
не у
дела, а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши на
моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было,
не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
— Винюсь,
мой почтеннейший друг, винюсь: рассудок
мой требует еще опоры, воспитание
мое не кончено. О, будь же
моим руководителем,
моим наставником! Прости мне безрассудные слова
мои и припиши их новым впечатлениям этих двух
дней. Казнь литвян, ненависть ко мне без причины
моего хозяина, отчуждение от меня почти всех московитов, между тем как я заранее так горячо любил их, попугай, придворные, раболепство… все это вскружило мне голову.
— Ты свое
дело сделал, великий князь московский, я — свое.
Не насмехайся же надо мной, в
моем заточении, при последних часах
моих.
— Велико
дело это благословение. Кто его
не помнит или ни во что считает, от того сам отец небесный отвратит лицо свое и навеки отступится, забвен тот будет и во царствии небесном, и адово будет достояние. Блюди свято слова
мои.
— Немало стою здесь, а только и слышу в речи твоей: Иоанн, да Ахмат, да Софья и опять Ахмат да Иоанн.
Не трунишь ли над старыми грехами
моими?.. Крыться
не хочу, было время, и я оплошал, оробел, сам
не знаю как. Кто этому теперь поверит? Правду молвить, и было чего бояться! В один час мог потерять, что улаживал годами и что замышлял для Руси на несколько веков. Господь выручил. Но… по нашей пословице, кто старое помянет, тому глаз вон. Оправь меня в этом
деле перед немцем. Спи здорово, Аристотель!
Мороз был лютый, осерчал, аки голодный зверь, носу
не высунешь на двор, так и хватает когтями; избушка
моя то и
дело надувалась да охала, словно кто ее дубиной по ребрам колотил.
— Видит бог, пока я жив, тому
не бывать. Ее
не отдали за
моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю, что мне до того; а замужем ей
не быть! Взгляни, друже, на меня, на сына: это все их
дело. — Сын Мамона, стоявший у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.
Мой совет: для лучшего успеха в этом
деле сыскать умного, ловкого свата,
не из владык земных,
не из князей и бояр, а простого людина, который умел бы побороть неприязнь Образца к иноземцу.
—
Не воротишь
дня прошедшего,
не возьмешь назад слова данного. А я на крепком слове положил, да и господу обещал. Настя, выкупи грехи отца твоего,
не поперечь
моему слову.
Только требую, чтобы все
мои приказания насчет больного были исполняемы в точности, слово в слово,
не отступая ни на волос, чтобы
мои лекарства давали раз в раз, как я прикажу, чтобы меня впускали к больному царевичу во всякие часы
дня и ночи.
— Тогда язык
мой прильнул бы к
моей гортани! Разве я потерял разум! Верно, говорил я о каком-нибудь другом Антоне-немце, только
не о вашем будущем родственнике. О, глаз
мой далеко видит!..
Дело в том, что господин Антон бьется на славу.
— Ты вовсе забыл меня, — говорил он своему другу, дворецкому, — где ж твое слово? где твой крест? Так-то платишь мне за услуги
мои!
Не я ли выручил твою голову в
деле князя Лукомского?.. Сокруши мне лекаря, как хочешь… Я обещал цесарскому послу… Я поклялся, что Обращихе
не бывать замужем… Уж коли этого
не сделаешь для меня, так я и на том свете
не дам тебе отдыха.
—
День великий?.. — говорил сам с собою Антон. — Неужели
день прощения, милости?.. Может быть, и казни!.. Это скорей. Приговоры Иоанна роковые: громы, падающие с неба,
не возвращаются. Может быть, друзья
мои решились спасти меня? Но как? С какими пожертвованиями, с какими условиями?
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите
мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую
не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и
дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где
дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй
мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В
мой угол чаще прилетай, //
Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет
мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет //
Не прозвонит ему обед.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до
дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным
моим.