В слезах, забывшись, умоляет милого Антона скорее возвратиться и спасти ее от погибели,
не боится греха молить о том же небесные силы, не стыдится открывать свое мучительное нетерпение лукавой посреднице.
Неточные совпадения
— Немало стою здесь, а только и слышу в речи твоей: Иоанн, да Ахмат, да Софья и опять Ахмат да Иоанн.
Не трунишь ли над старыми
грехами моими?.. Крыться
не хочу, было время, и я оплошал, оробел, сам
не знаю как. Кто этому теперь поверит? Правду молвить, и было чего
бояться! В один час мог потерять, что улаживал годами и что замышлял для Руси на несколько веков. Господь выручил. Но… по нашей пословице, кто старое помянет, тому глаз вон. Оправь меня в этом деле перед немцем. Спи здорово, Аристотель!
И заплакал он слезами притворными. Но страх его был искренен. Он
боялся, чтобы Андрей Васильевич
не умер в первый день заточения и чтобы смерти этой
не причли ему в вину. Зарезать, удушить, отравить — таких мер никогда
не брал он с своими пленниками: он считал это
грехом ужасным. Обыкновенно морил он их медленною смертью в цепях, предоставляя срок жизни их богу: тут еще нет
греха.
— Ничего… Уж такая я вся искалеченная… Довел муженек… Окончательно изломал меня и физически и нравственно… Думала, будет хоть какой-нибудь просвет в этой тьме, но последний удар окончательно доконал меня… Все в жизни кончено, поскорей бы смерть… Если бы
не боялась греха, давно бы на себя наложила руки… — слабым, страдальческим голосом говорила молодая женщина.
Старец Оптиной Пустыни не мог, вероятно, бы сказать: «Братья,
не бойтесь греха людей, любите человека и во грехе его, ибо сие есть уже подобие Божеской любви и есть верх любви на земле.
Неточные совпадения
— У рыбы кровь холодная, — возразил он с уверенностию, — рыба тварь немая. Она
не боится,
не веселится; рыба тварь бессловесная. Рыба
не чувствует, в ней и кровь
не живая… Кровь, — продолжал он, помолчав, — святое дело кровь! Кровь солнышка Божия
не видит, кровь от свету прячется… великий
грех показать свету кровь, великий
грех и страх… Ох, великий!
Глаша. Кто вас разберет, все вы друг на друга клеплете, что вам ладно-то
не живется? Уж у нас ли, кажется, вам, странным,
не житье, а вы все ссоритесь да перекоряетесь; греха-то вы
не боитесь.
Катерина. Как, девушка,
не бояться! Всякий должен
бояться.
Не то страшно, что убьет тебя, а то, что смерть тебя вдруг застанет, как ты есть, со всеми твоими
грехами, со всеми помыслами лукавыми. Мне умереть
не страшно, а как я подумаю, что вот вдруг я явлюсь перед Богом такая, какая я здесь с тобой, после этого разговору-то, вот что страшно. Что у меня на уме-то! Какой грех-то! страшно вымолвить!
И да
не смущает вас
грех людей в вашем делании,
не бойтесь, что затрет он дело ваше и
не даст ему совершиться,
не говорите: «Силен
грех, сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и
не даст совершиться благому деланию».
— Разреши мою душу, родимый, — тихо и
не спеша промолвила она, стала на колени и поклонилась ему в ноги. — Согрешила, отец родной,
греха моего
боюсь.