Неточные совпадения
Иоанн еще земной властитель
на смертном одре; еще смерть не сковала
уст его, и эти
уста могут назначить ему преемника. Мысль о будущей жизни, раскаяние, свидание со внуком, которого он сам добровольно венчал
на царство и которого привели из тюрьмы, какую силу должны иметь над волею умирающего!
Но смерть стояла тут
на стороне сильного, и это слово не было произнесено
на этом свете. Великий князь Иоанн Васильевич испустил последнее дыхание, припав холодными
устами к челу своего внука. Сын его, назначенный им заранее в наследники, тотчас вступил во все права свои.
Скоро и все, что он видел и слышал в палатах великокняжеских, стало казаться ему сонным видением. Только припоминая себе этот тяжкий сон, он чувствовал
на челе своем ледяную печать, которую наложили
на него
уста венценосного мертвеца.
Когда Аристотель, служивший
на этот раз переводчиком, представил лекаря, Иван Васильевич зорко посмотрел
на приезжего, немного привстал с кресла и протянул ему руку, которую этот поцеловал, став
на одно колено. Великому князю, тотчас после осквернения его руки нечистыми
устами, поднесли умывальник и блюдо, но он слегка кивнул боярину, исполнявшему эту обязанность, давая ему знать, что она не нужна.
Она улыбнулась. Видали ль вы в
устах человеческого черепа что-то похожее
на улыбку?..
— Если еще время, возвратите мне жизнь, господин врач. Я так молода, мне еще хотелось бы пожить, — говорит она
на итальянском языке, который вдвое слаще в ее
устах, и вслед за тем подает ему руку. Притянув его к себе, прибавляет ему шепотом
на ухо: — Мне дали яду, я это чувствую; только, ради бога, не говорите никому.
Слова дьяка замкнули ему
на время
уста и заставили его задуматься.
То холодная, скользящая змея клубом свилась у него, сонного,
на груди, не может удержаться, спалзывает, опять взбирается
на грудь, положила ему голову в открытые
уста, и он выпил ее медленным, томительным глотком.
— О, коли так, коли мой совет не угоден вам, — перебил Варфоломей, воспламеняясь, — так знайте: я имею еще одно средство вам услужить… Но этого не скажу, воля ваша, не скажу, хоть бы сам великий князь приказывал… Голову свою положу
на плаху, не скажу… Может статься, всевышний, любя вас, выбрал меня орудием… Шел мне навстречу юродивый, видно, святой человек, и молвил мне такие слова… Нет, воля ваша, не скажу… скреплю сердце, замкну
уста… Прощайте, прощайте.
Широко, раздольно, весело погулял ты по красной улице жизни; красавицы расчесывали твои черные кудри, горячо целовали тебя в очи и в
уста, нежили
на пуховых персях, товарищи низко кланялись тебе; отец, Русь тобою радовалась.
— Она была сужена тебе самим великим князем, — говорил между прочим хитрый дворецкий, —
на этом господин Иван Васильевич положил свое слово отцу твоему, как шли походом во Тверь. Жаль, коли достанется другому! Зазорно, коли невеста царевича достанется немчину-лекарю! Скажет народ: пил мед царевич, по
устам текло, да в рот не попало; выхватил стопу дорогую из его рук иноземный детина!
Впоследствии над этими словами задумывался венчанный внук Иоанна, заключенный в том же отделении черной избы; часто искал злополучный Дмитрий Иванович ключа к этим иероглифам. Только сказочник Афоня мог объяснить их, рассказав ему повесть о заключенном. Недаром же Антон написал четыре слова
на родном языке: они послужили к прекрасной тризне по нем, совершенной через несколько лет
устами доброго старца и сердцем юного узника, который не знал своих преступлений.
Потому что пора наконец дать отдых бедному добродетельному человеку, потому что праздно вращается
на устах слово «добродетельный человек»; потому что обратили в лошадь добродетельного человека, и нет писателя, который бы не ездил на нем, понукая и кнутом, и всем чем ни попало; потому что изморили добродетельного человека до того, что теперь нет на нем и тени добродетели, а остались только ребра да кожа вместо тела; потому что лицемерно призывают добродетельного человека; потому что не уважают добродетельного человека.
— Господи, помилуй! прости, помоги! — твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие
на уста ему слова. И он, неверующий человек, повторял эти слова не одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому же ему было обращаться, как не к Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу и свою любовь?
Вы глядите: та глубокая, чистая лазурь возбуждает
на устах ваших улыбку, невинную, как она сама, как облака по небу, и как будто вместе с ними медлительной вереницей проходят по душе счастливые воспоминания, и все вам кажется, что взор ваш уходит дальше и дальше, и тянет вас самих за собой в ту спокойную, сияющую бездну, и невозможно оторваться от этой вышины, от этой глубины…
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу. Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У! как теперь окружена // Крещенским холодом она! // Как удержать негодованье //
Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! //
На сем лице лишь гнева след…
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь
на воле // С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут
уста мои // Язык Петрарки и любви.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их
устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Не дай мне Бог сойтись
на бале // Иль при разъезде
на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! // Как
уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. // Быть может,
на беду мою, // Красавиц новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен буду старине.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но не слышит. // В саду служанки,
на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный
на том, // Чтоб барской ягоды тайком //
Уста лукавые не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).